АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Игаль Городецкий

Храбрый деревянный солдатик




                                                                 Другу Диме

Мой дедушка Симон болел астмой, и зимой или весной бабушка обычно отправляла его к нам с мамой в Москву – здесь ему, как ни странно, легче дышалось. Говорю «как ни странно», потому что мне – шестилетнему – трудно было понять, по какой причине меня посылали на каникулы к дедушке и бабушке «дышать воздухом», а дедушка за этим самым воздухом должен был ехать к нам.
Я очень радовался дедушкиному приезду. Он любил меня и много со мной возился. Когда-то он работал краснодеревщиком на фабрике музыкальных инструментов в нашем родном украинском городке, и руки у него были замечательные. Несмотря на то, что он уже давно вышел на пенсию, они еще сохраняли неуловимый восхитительный запах лака. Дедушка немедленно начинал все чинить в доме, а я вертелся у него под ногами.  Кроме того, он делал мне бесчисленные игрушки, вроде деревянных пугачей, лодочек, бумажных самолетиков.
Это было весьма кстати, так как игрушек у меня явно недоставало. Все мое богатство составляли: голая тряпичная кукла с облупленной целлулоидной головой, два десятка разрозненных кубиков, большой жестяной самолет типа «дуглас» и красный плоский мотоцикл с мотоциклистом. Жили мы с мамой очень бедно, и никакого пополнения в моем игрушечном парке не предвиделось. Я понимал, что мама не купит мне новых игрушек, и поэтому так радовался дедушкиным поделкам, наподобие телефона из двух спичечных коробков, соединенных суровой ниткой (по такому «телефону» можно было говорить!), или «серсо» – это такая игра, где палкой с перекладиной, похожей на шпагу, надо поймать брошенное кольцо.
Но все же дедушкины игрушки не были «настоящими», покупными.  А мне так хотелось обзавестись сверкающими лаком заводными машинками (хоть одной!), настоящим железным конструктором, набором из двадцати или тридцати цветных карандашей, лежащих в два ряда в чудной картонной коробке с выдвижной крышкой. Все эти завлекательные вещи уже появились в послевоенной Москве, но мне оставалось лишь мечтать о них.
Отец развёлся с матерью, когда мне шел пятый год, я его почти не помнил. Рос я хилым, болезненным, мама не могла меня надолго оставлять и постоянной работы не имела. Помню не слишком успешные попытки шить на заказ – родственники одолжили ей для этого швейную машинку, какие-то заколки, которые нужно было гнуть из проволоки специальной машинкой, и даже листы корректуры, испещренные непонятными значками, поражавшими мое воображение. Денег еле хватало на самую простую еду, а ведь еще нужно было посылать продукты бабушке и дедушке на голодную Украину.
Разумеется, я ничего этого не понимал, но чувствовал, в каком напряжении живет мама, и знал, что никакое нытье не поможет мне получить к Первому мая блестящий, тяжелый, совсем-совсем настоящий оловянный револьвер, который продавал за три рубля* Сашка Чистяков из нашего двора. Поэтому приходилось довольствоваться дедушкиными изделиями.
Вообще-то мне с дедом было очень хорошо. Когда он приезжал зимой, то к Новому году мы с ним привозили на саночках замерзшую елку, которая, оттаяв, издавала столь густой аромат, что дедушке становилось тяжело дышать. Тогда он закуривал папиросы «Астматол», якобы помогающие при астме.  Тут уж не выдерживала мама и принималась бранить отца за беспорядок и ненужные траты:
– Елку он купил! А в доме хоть шаром покати... И куда ее ставить, когда в комнате повернуться негде!
– Ляля, – кашлял дед, – неужели раз в год нельзя доставить ребенку радость? Ведь не при царском режиме живем!
Маму, между прочим, звали Летэция (Ленин, Троцкий, электрификация), но она строго-настрого запретила так себя называть.
Елку ставили на тумбу, которую дедушка отпилил от огромного письменного стола, неизвестно как попавшего после войны в нашу нелепую квартиру. В этой тумбе, служившей комодом, мама держала постельное белье. Украшали елку все вместе. Никаких таких стеклянных сверкающих шаров и звезд, конечно, и в помине не было. В дело шли конфетные фантики, серебряные обертки от чая, пустая яичная скорлупа, из которой выходили замечательные клоуны, и прочие подручные материалы.  Подобревшая мама жертвовала на общее дело пачку драгоценной ваты, которая чудесным образом превращалась под нашими руками в самый настоящий снег.
Но самое главное было впереди. Год назад дедушка привез нам гирлянду лампочек для елки. Он сам сделал ее, раскрасив цветным лаком раздобытые где-то лампочки от автомобильных фар. Лак он тоже смешивал сам, поэтому, когда гирлянду зажигали, наша убогая комната превращалась в пещеру Али-Бабы. Кошка Мими совершенно обалдевала от этой феерии и пулей вылетала в форточку.
На сей раз дедушка приехал весной, и я с замиранием сердца предвкушал праздник Первого мая. Конечно, на Красную площадь мы не ходили, да и кто бы нам позволил? Но рано утром, принарядившись, мы степенно шагали по нашему переулку, выходили на Кропоткинскую и так же медленно двигались с толпой народа до самого метро «Дворец Советов».
Кульминацией всего была покупка неизменных «уди-уди» (кто не знает, что это такое, объяснять не буду – слишком долго) и сахарного петушка на палочке. Продавались еще глиняный паучок на пружинках и бумажный мячик на резинке, набитый опилками. Но поставленный перед жестким выбором – на все про все выделялись два рубля – практичный мальчик отказывался от хрупкого паучка и недолговечного шарика, из которого тут же высыпалась труха.
Умиротворенные, мы возвращались домой. Дедушка снимал свой выходной костюм, сшитый, между прочим, варшавским портным. Костюм этот, как почти все другие носильные вещи, пожаловал ему со своего плеча муж бабушкиной сестры, главврач туберкулезного диспансера. Мы садились за стол, где уже стояла бутылка мутной вишневки, приготовленной дедом, и четвертинка водки. Да-да, дедушка Симон был не дурак выпить – и в этом заключался корень наших домашних конфликтов. Однако три раза в год – первого января, первого мая и на мой день рождения – он выпивал свои сто грамм, так сказать, официально.
Моя бедная мама из кожи вон лезла, чтобы праздничный стол выглядел прилично. На скопленное по крохам ей каким-то чудом удавалось и паштетик соорудить, и форшмачок, и даже купить немного красной рыбки и неизменную баночку шпрот.
Так мы и жили. В один из пронзительно ясных весенних дней дедушка решил пойти со мной в зоопарк. Во всяком случае, так это было представлено маме. Нет, мы действительно собрались в зоосад, но дед преследовал и свою цель: побаловаться пивком. Для этого он заначил с недавно полученной пенсии аж целый четвертной.
Все сошло гладко. Я насмотрелся на слонов, медведей и обезьянок, а дед принял свои сто грамм с прицепом в забегаловке на берегу загаженного птицами прудика – тогда еще водку продавали в разлив. На обратном пути мы решили немного прогуляться по городу. Разговаривая о всякой всячине, мы дошли до метро и остановились у витрины небольшого магазинчика «Культтовары». Там было выставлено множество соблазнительных вещей, но мой опытный зоркий глаз мгновенно углядел нужное. Это были они... Скромные, зеленые, мужественные, настоящие... Они стояли на крыше своего дома – коричневой картонной коробки. Их было десять. Их розовые лица выражали бесстрашие. Их руки сжимали грозное оружие. Один из них, конечно, командир, звал в атаку, подняв черный крошечный пистолет.
Мог ли я даже мечтать об этих чудных оловянных солдатиках?  Конечно, нет. Но рядом стоял размаянный водочкой и пивком добрый дедушка, и я знал, что у него в кармане еще осталось рублей пятнадцать.
– Давай зайдем, – попросил я. – Просто так. Посмотрим.
Дед не стал упираться. В магазинчике было прохладно и пусто. На удивление приветливая продавщица осведомилась, что нам угодно. Мы взглянули друг на друга, и я прошептал: «Хочу посмотреть солдатиков».
Продавщица с улыбкой поставила на прилавок заветную коробку, но я не мог до нее дотянуться. Дедушка подсадил меня, и я дрожащими руками открыл крышку. Вблизи они были еще лучше и невыразимо прекрасно пахли свежей краской. Я вынул толстенькую зеленую гаубицу, пулеметчика с пулеметом и знаменосца. Все было как настоящее. Оружие, обмундирование.  Даже саперные лопатки в чехлах.
– Отделение, – сказал дедушка.
– Что? – не понял я.
– Десять бойцов – это отделение, – объяснил он и важно обратился к продавщице: – Скажите, уважаемая, сколько стоит этот набор?
– Пятнадцать тридцать.
Я молча посмотрел на дедушку. Он, кряхтя, полез в карман и зазвенел там мелочью.
– Деда... – только и мог я выговорить.
– А мама нас не заругает? – вопросительно поднял брови дедушка.
– Мы, между прочим, закрываем на перерыв, – заметила продавщица, с интересом слушавшая наш разговор.
Это решило дело. Солдатики были куплены, и мы гордо сели в метро. Вернулись мы в мамино отсутствие. Я немедленно открыл коробку и выставил на стол свои сокровища. Несмотря на радость, что-то тревожило меня, тяжестью лежало на сердце. Интуиция подсказывала, что нужно успеть наиграться этим царским подарком до прихода мамы. Намаявшийся за день дедушка прилег отдохнуть. Никто мне не мешал.
Я достал свои кубики и выстроил из них укрепления. Мое отделение защищало самую главную святыню – флакон от духов «Красная Москва» в виде кремлевской башни. Этим маминым подарком из шелковистого на ощупь матового стекла я очень дорожил. Когда я, грозно гудя, готов был обрушить на фашистов бомбы из старенького «дугласа», пришла мама.
Что вам сказать? Разумеется, я не ждал, что она похвалит нас за истраченные пятнадцать рублей. Но она кричала с таким ожесточением, что разбудила громко храпящего деда.
– Угомонись, Ляля, – пытался оправдаться дедушка. – Ну не умрем же мы с голоду без этих денег.
– Что ты можешь понять, папа? Я тут убиваюсь за гроши, а ты водку распиваешь?! Думаешь, я не знаю, что ты пил?
– Да не пил я... Пива кружку...
– И при ребенке! Ты покупаешь ему подарки, чтобы он врал матери, чтобы покрывал тебя?
– Знаешь, Летэция, я ведь тоже пенсию получаю.
– О, твоя пенсия! Двести тридцать рублей! И не смей называть меня этим идиотским именем! В тюрьму захотел?
Дедушка только рукой махнул.
– В каком магазине вы это купили? Завтра же пойдете туда и вернете солдатиков. Мы не можем позволить себе все, что глаза увидят. Ребенок должен понимать.
– Лялечка, но ему всего шесть лет, ну купили ведь уже...
– Ему почти семь. Он в школу идет. Это разврат.
Препирались они долго. Я не плакал. Крепился. Мама настояла на своём. Она уложила солдатиков в коробку, завернула ее в газету и спрятала в скрипучий платяной шкаф, служивший нам одновременно и буфетом. Дедушка категорически отказался возвращать покупку, и наутро в магазин мы должны были идти вместе с мамой.
Спал я плохо. Под полом шебаршились мыши, в огромном количестве водившиеся в подвале нашего деревянного дома.  Когда я все же задремал, мне приснилось, что мыши прогрызли коробку и пытаются утащить храбрых солдатиков в свои страшные норы. Вчерашние впечатления переплелись в моем сне со сказкой Андерсена, которую дедушка недавно мне читал.
Наутро все кончилось. Продавщица, без особого удивления выслушав сбивчивые мамины объяснения, забрала солдатиков. Я был представлен как вещественное доказательство. Касса выдала пятнадцать тридцать обратно. Когда мы уже собирались уходить, продавщица, сморщив свое широкое русское лицо, быстро сунула мне в карман пригоршню леденцов.
Истратив полученные деньги на молоко и хлеб, мы вернулись домой. Дедушка сидел за обеденным столом и что-то вырезывал из небольшого куска дерева. Подойдя ближе, я увидел, что деревянная палочка в его руках постепенно превращается в грубое подобие фигурки солдата. Дедушка погладил меня по голове чуть дрожащей рукой, подмигнул и шепнул на ухо:
– Ничего, солдат, держись!


СУД

Обвинительное заключение

Факты. Потерпевшая, Светлана Хмельницкая, 42 лет, проживающая по адресу: ул. Пушкина, 18, Кирьят-Цедек, заявила, что обвиняемый, Григорий Хмельницкий, 47 лет, проживающий там же, 26 марта сего года приблизительно в 20 часов 30 минут явился в их совместно снимаемую по указанному выше адресу квартиру. Хмельницкий, являющийся мужем Светланы, был, по ее словам, пьян и сильно возбужден. Он потребовал, чтобы Светлана вызвала их дочь Ларису, 18 лет, проживающую в настоящее время у своего знакомого, Йоси Мансура, 44 лет, по адресу: ул. Герцля, 71.
В результате ссоры, возникшей между супругами, Григорий, по утверждению Светланы, нанес ей оскорбления (нотариально заверенный перевод прилагается), а также причинил материальный и моральный ущерб, выразившийся в разбитии вазочки – семейной реликвии Светланы Хмельницкой.
Далее, согласно показаниям свидетелей, Хмельницкий оскорбил Ларису, прибывшую по вызову матери в сопровождении своего знакомого, вышеупомянутого Йоси Мансура. Кроме того, по словам Мансура, Григорий Хмельницкий не только оскорблял его, но и угрожал ему побоями. Так, Григорий подошел к машине, на которой Йоси привез Ларису к матери, и заявил: «Выйди из машины, если ты мужчина, я тебе морду набью».
В 21 час 48 минут прибыла полиция, вызванная потерпевшими, и удалила Григория Хмельницкого из квартиры. О происшествии был составлен протокол.
Квалификация: §12 статьи 179 закона от 19 августа 1956 г., §21 статьи 84 закона от 11 июня 1974 г., §113 статьи 210 закона от 22 сентября 1968 г., §44 статьи 180 закона от 9 декабря 1955 г.
Свидетели: Светлана Хмельницкая, Лариса Хмельницкая, Йоси Мансур, полицейские Эран Сабан, Моше Мизрахи.

– Подсудимый, встаньте. Ваше имя, фамилия?
– Григорий Хмельницкий.
– Имя отца?
– Михаил.
– Проживаете по улице Фошкин, 18?
– На улице Пушкина.
– Что?
– Имени Пушкина. Поэт такой.
– Гм-м... Хорошо... Вы совершили восхождение в страну полтора года назад?
– Да.
– Вы достаточно знаете иврит или вам нужен переводчик?
– Нет... То есть не нужен.
– Вы познакомились с обвинительным заключением?
– Да.
– Его смысл вам понятен?
– Да.
– Вы признаете факты, которые в нем приводятся?
Молчание.
– Да, нет или частично?
– Да.
– Что «да»?
– Признаю.
– Полностью или частично?
– Полностью.
– Громче!
– Признаю.
– Расскажите суду, почему у вас вышла ссора с женой и дочерью?
Григорий Хмельницкий, сорока семи лет, невысок, сутул, носит старомодные очки, лысеет со лба – и этим все более подчеркивается его семитский, убегающий назад профиль. Он явился на суд в костюме и галстуке, ему жарко и душно. Он неплохой шахматист, сентиментален, до сих пор любит музыку «Битлз» и с удовольствием слушает по второй программе израильского радио песни пятидесятых-шестидесятых годов, когда стоит на своем рабочем месте – в воротах подземной стоянки большого супермаркета. Гриша проверяет машины на предмет их возможной начиненности взрывчаткой:
– Шалом! Багаж патуах?.. Тода*.
И так – девять часов ежедневно, кроме субботы.
А между тем, Гриша – хороший инженер. В Ташкенте, на заводе, где он служил до отъезда, его ценили и не хотели отпускать. Жена Гриши, наполовину еврейка, наполовину кореянка, из давно обрусевшей семьи, кривоногая и приземистая, прельстила Гришу, не женившегося до двадцати восьми лет из-за трагической любви к однокурснице Инне, рыжеволосой татарочке, способностью получать удовольствие даже от неумелых Гришиных ласк. К тому же раскосые глаза Светланы напоминали Инкины.
Женушку Григорий приобрел неряшливую и блядовитую – Гриши ей явно не хватало, и она путалась с командированными на Гришин завод снабженцами и вообще с кем попало. Но дочку, на удивление стройную длинноногую красотку с чуть раскосыми зеленущими веселыми глазами и чудной гривой темно-медовых крупно вьющихся волос, Гриша обожал. Он хотел назвать ее Еленой – Елочкой, но жена настояла на Ларисе. Когда дочка перешла в последний класс, Гриша запаниковал – будущее Елочки (он так называл ее про себя) благополучным не представлялось.
В советские времена Ташкент был, в сущности, русско-еврейским городом, где и узбека-то увидишь не часто, но после развала СССР и отделения Узбекистана и русские, и евреи стали покидать страну.
Перспектива выдать дочку замуж за богатого узбека Гришу не устраивала. Жена ехать не хотела. Тогда Григорий решил послать девочку в Израиль по молодежной программе Сохнута – на год, а там видно будет. С этого все и началось...
Сначала Лариса хотя редко, но писала, звонила за счет Еврейского агентства, рассказывала, как живет (в комнате с двумя другими девочками), что ест. Рисовала в письмах фрукты с диковинными названиями, смешные кошачьи рожицы. Затем письма стали суше, формальнее, а к концу учебного года дочка и совсем перестала писать.
Хмельницкие забеспокоились. Григорий пошел в ташкентское отделение Сохнута, там (после унизительного обыска) его приняли, позвонили в Израиль, и выяснилось, что Лариса бросила учёбу и попросту сбежала из молодежного центра. Почему до сих пор не сообщили родителям? А вы к нам обращались? К тому же девушка не оставила адреса. Пока искали... Да что вы волнуетесь? Она в полном порядке, здорова, живет у своего хавера.
– Простите, у кого?
– Ну, с другом.
У Гриши пересохло во рту.
Он решил ехать немедленно, но его кореянка не желала расставаться с многочисленной родней и десятком постоянных любовников. В уговорах и сборах прошло несколько месяцев, и только в конце лета чета Хмельницких прибыла в Израиль. Григорий тотчас бросился на розыски дочки.
В молодежном центре, где раньше жила Елочка, Гришу поразил вид шестнадцати-семнадцатилетних девчонок в шортиках и коротеньких занавесочках на груди, открывающих загорелые плоские животики. Григорий, вроде, не был ханжой, но ташкентские традиции как-то незаметно вошли в его плоть и кровь: там в еврейских и не только еврейских семьях не позволяли дочерям открыто жить с «хаверами». Пусть сначала женится...
Бесцельно слоняясь по этажам в ожидании задерживающегося начальства, Гриша забрел в актовый зал, где шла какая-то лекция. Он хотел послушать молодого бородатого лектора, но из-за шума, стоявшего в зале, улавливал только отдельные фразы. На задних стульях обнимались парочки. Кто-то взасос целовался. По полу катались пустые бутылки и жестянки из-под пива.
Гриша получил адрес дочки. Она очень похорошела, стала настоящей красавицей. К родителям отнеслась снисходительно и лениво объяснила им, что школа ей опротивела (эйн ли ацабим лилмод – нервов не хватает учиться). Хавер? О, он очень богат, владелец магазина ковров. Ну, в стадии развода. Снял ей чудную квартирку. Разница в возрасте? Подумаешь, это даже хорошо. Мне мои сверстники, эти сопляки, так в школе осточертели. Приятно, когда тебя щиплют? Шел бы ты, папа... Пока я красива и молода – надо пользоваться. Кому, к черту, я буду нужна, когда... Сам не ругайся. Папа, перестань. Перестань, перестань, я сейчас же уеду... Да, у нас серьезно. Ну не может он, у него бракоразводный процесс. Да, не первый. Да, те были несерьезно. Ну, врач один. Какая тебе разница? Папа, перестань плакать. Мама, скажи ему... Тут вам не Ташкент, здесь все по-другому. У всех хаверы. Ну, если уродина... Пусть страшилы учатся. Вот ты учился, учился. И чего достиг? Я уже два раза в Турции была. Смотри, какое кольцо...
Ко всему прочему Светлана взяла сторону дочери и запилила Гришу настолько, что он совсем замолк и старался как можно меньше бывать дома. Григорий начинал свой скорбный труд в шесть тридцать утра и любил идти по медленно пробуждающемуся городу навстречу розово-желтой заре, проколотой иглами минаретов. Он смотрел на широколицых, похожих на его жену, филиппинок, прогуливавших хозяйских собачек, на чистеньких старичков в трусах и маечках, не только старавшихся убежать от инфаркта, но и решивших, видимо, жить вечно. В Ташкенте такие старики в это время – пока еще не жарко – рылись в мусорных баках. Каждое утро он видел на заборе, окружающем какой-то долгострой, плакат, изображавший загорелого красавца с рельефной грудью и мощными, похожими на древнюю каменную кладку, мышцами живота (парень рекламировал какой-то массажный агрегат). Картинка вызывала у Гриши минутные, но сложные переживания, целую гамму чувств, в которых преобладало, пожалуй, сожаление.

Суд над Григорием Хмельницким закончился через неделю. Приговор гласил: штраф в размере шести тысяч шекелей и выплата денежных компенсаций пострадавшим. Кроме того, Грише было запрещено приближаться к дому жены в течение трех месяцев и, самое ужасное, видеть дочь в течение полугода.
Поскольку Григорий не мог снять комнату даже в самом паршивом районе, он стал жить в бомбоубежище торгового центра, где работал. Ему охотно разрешили ночевать в бетонной клетке без окон с герметически закрывающейся стальной дверью, обязав только два-три раза за ночь обходить территорию центра. Кружа по мрачным, навеки пропахшим мочой и бензиновой гарью коридорам подземной стоянки, Григорий все перебирал в памяти доверенные ему детские тайны, придуманные ими вместе с дочкой смешные словечки, вспоминал ее радость, когда он покупал ей милые девчоночьи вещички. Через десять-двенадцать бессонных ночей Гриша довел себя до жуткого состояния.
Сознание того, что его зеленоглазую, весёлую и ласковую Елочку мнет этот пузатый торгаш почти одного с ним возраста, тупая ненависть к жене, отвращение к изматывающей грошовой работе – все это навалилось на Гришу как старая вонючая перина. Он задыхался. Повалился на грязный поролоновый матрас, заменявший ему постель, закурил. Вскочил, бросил сигарету, закружился, забегал по своей бетонной коробке.
Выданный охранной фирмой дрянной китайский пистолет испачкал руки маслом. Гриша не смог одним рывком передернуть тугой затвор и взвел курок, прижав его к косяку двери. Теперь затвор. Но вместо звонкого щелчка и скользящего движения желтого патрона (как ловко это получалось у инструктора в тире!) раздался противный скрежет. Патрон перекосило. Не в силах больше сдерживать себя, Гриша швырнул пистолет на бетонный пол. Ватный хлопок выстрела заложил уши. Девятимиллиметровая пуля, срикошетив несколько раз от голых стен, полоснула Гришу по ноге. Он упал, заливая кровью подобранный на помойке коврик. И тут бессмысленные номера машин, проверенных и зарегистрированных Гришей за прошедший день, вдруг сложились в его мозгу в великолепную математическую комбинацию.
Через полчаса вызванная арабскими рабочими «скорая» отвезла Гришу в больницу.

К списку номеров журнала «Литературный Иерусалим» | К содержанию номера