АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Игорь Корниенко

ЛЮБОВЬ С ПРИВКУСОМ САЛА. Рассказы

ЛЮБОВЬ С ПРИВКУСОМ САЛА

                                                                                           Каждый из нас людоед.

                                                                                                                            И.К.




- Успокоилась?!

Услышала знакомый голос над головой сквозь фильтр своих всхлипываний и иканья. Так всегда, мне поплакать по-человечески, по-женски, громко, с завываниями нельзя. Обязательно что-то помешает, произойдет… Голос принадлежит кассирше Гале. Женщина она неплохая, единственное, что меня в ней не устраивает – это её феноменальная осведомленность обо всём, что происходит на заводе и уж тем более в столовой.

Поднимаю руку - этим жестом пытаюсь сказать ей «всё в порядке, уже прошло, можешь оставить меня», только Галя (с вечно-зелеными тенями вокруг глаз и морковной помадой на едва заметных полосочках губ) берет меня за руку и говорит (голос прокуренный с нотками всепонимания):

- Это всё этот молодой практикант, Саша. От меня не скроешь. Видела пару раз, как ты ему со своей кастрюли накладывала. Домашним кормишь. Своим. Понимаю.

И гладит по голове. И бубнит:

- Любовь - не любовь, не буду говорить. Но то, что это тебя так расстраивает, это не дело. Надо всё хорошенько обдумать и прийти к общему знаменателю.

Плакать расхотелось. Слезы уступили место злости. Убираю её руку с головы. Смотрю в глаза:

- Ты ни черта не понимаешь, - говорю, - ни хрена.

Поднимаюсь со стула.

- В любви или в ваших отношениях не понимаю? - удивляется и раздражается Галина.

Молчу.

- По мне, так хоть ты весь свой холодильник ему скорми, толку?! Он же тюфяк, ни «а», ни «бэ», ни «кукареку». Вы с ним и словом толком не обмолвились. Вечный практикант - он и есть вечный практикант, а ты, Настя, женщина солидная, в годах, тебе рафинированные такие отношения…

Я неожиданно рассмеялась. Слово «рафинированный» в устах Гали - это как серпом по глазунье (как она же сама любит говорить).

Я смеялась, и у меня опять потекли слёзы.

Галя, недолго «ачокая»:

- А чо, чо, чо такое я сказала?.. - засмеялась вместе со мной. – Успокоилась, главное, и то хорошо. Разберемся. В конце концов, бабы мы или кто? Мужиком нас не возьмешь. Мы слона на бегу остановим и хобот ему с причиндалами оторвем…

Мне вдруг захотелось взять и перестать дышать.



Толстым невозможно любить. Не толстым - вернее, жирным. Есть такая категория толстых людей – жирные. Для них любовь умерла, потонула за всеми этими килограммами сала. Моя дочь из таких - жирная. Сто кэгэ - ничё размерчик?.. В этом есть часть моей вины, правда. Матери всегда частично во всём виноваты. Я про себя часто думаю, глядя на дочь: львиная доля твоего жира, Людочка, моя. Сама я, как видите, из категории полных, не толстых даже. Так профессия всей жизни вынуждает – буфетчица я в маленькой столовой при керамическом заводе. Двадцатый год здесь работаю. А все люди этой профессии должны, как говорится, соответствовать стандарту, ну где вы видели, скажите, пожалуйста, тощую костлявую буфетчицу?! Нонсенс. Могу поспорить на бутылку коньяка. У нас в столовском коллективе все дамы при пышных формах, Галька худая, так только потому, что полгода назад ей половину желудка вырезали.

Все мы, кроме Гали опять-таки, женщины разведенные, я бросила своего, когда поймала его в кладовке столовой в пикантной обстановке со сменщицей Надей. Больше они здесь не появлялись. Ни муж, ни моя сменщица.

Сначала бессонными ночами, когда Люда рыдала в своей комнате, думала, что зря, что лучше было бы простить его, хотя бы из-за дочери, со временем же поняла - поступила правильно. Ну не верю я в прощения, в извинения, искренние раскаяния, «оступился, больше такое не повторится» - не ве-рю. По-детски это как-то, безответственно, а не по-мужски уж тем более.

«Прости, я больше так не буду. Мал-мал ошибку дал…»

Чушь. Люда мне этого не простила, знаю, до сих пор не простила. Её шоколад вприкуску с рулетом, начиненным малиновым вареньем – месть мне. Её лоснящиеся белые ляжки, клейменные целлюлитом, отвратительная обвислая грудь с растяжками, вечно потные ладони, на ощупь напоминающие скользких рыбин, запах, о, этот специфический запах истекающего жиром тела, грязные сальные волосы, щёки (я могу продолжать и продолжать) – всё это для меня.



- Я всё равно люблю тебя, Люда, - говорю, едва сдерживая слезы. Минуту назад она сказала, что презирает меня, терпеть не может. «Это больше чем ненависть!» - кричала она, брызжа слюной вперемешку с крошками (она ела булку с маслом, сыром и колбасой).

- Доченька, ты просто не хочешь меня понять.

Какая я дура, наивная дура, я всё ещё пыталась её переубедить. Заставить поверить мне, если надо, то простить…

- Вырастила корову, вот и получай! Я буду жрать, пока не сдохну!

- Пойми, никто не забирает, не попрекает тебя куском хлеба. Мы…

- Мы?! Ты говори за себя, мать! Не впутывай врача или отца, не знаю, кого там ещё, не вмешивай!

- Доктор…

- Говори за себя!

Она визжит, толстая (очень-очень толстая) двадцатилетняя девушка, падает на колени посреди комнаты-зала, где плазменный телевизор, дорогая встроенная в стенку мебель голландского производства, аквариум…

Люда выблевывает все, что успела проглотить, прямо на толстый турецкий ковер и размазывает ошметки непереваренной еды руками вокруг себя, не прекращая выть.

- Люда?!

Нет слов, нет сил, нет мыслей, в висках и на кончиках пальцев пульсирует безысходность, никаких реакций, хочется упасть рядом и разреветься. Но держусь. Держусь. Кто-то должен быть сильным. Это закон. Это жизнь.

- Доча, - выдавливаю из себя и опускаюсь на корточки, сажусь на пол, обнимаю её (она ещё что-то жует), прижимаю к себе, к сердцу, говорю:

- Мы справимся, Людочка, мы победим.

Она кивает и произносит:

- Я хочу любви, мама…

Я не сдерживаюсь.



В столовой впервые он появился около двух лет назад. Практикант из училища, такой же, как многие, долговязый, худой, стеснительный, с печатью семьи среднего достатка.

- Мне он приглянулся сразу, - мать, насколько могла, приобняла дочь, - вроде простой, обыкновенный, а что-то в нем меня задело, ущипнуло. Я сразу подумала о тебе, вот бы, думаю…

- У него голубые глаза?

- Как у тебя.

- Значит, не голубые. Я хочу жареные окорочка с макаронами, мам.

- Разве тебе не интересно ещё узнать про него?!

Людмила посмотрела на мать своими заплывшими глазами-щёлками:

- Тут хоть толк какой-никакой…

- Ты про что? Окорочка?!

- Ножки Буша куда ближе и реальней, чем твой этот Александр.

Женщина не нашла что возразить, открыла рот и… так и смотрела на дочь, быстро-быстро моргая.

- Мне с ним не то что познакомиться…

- Но, но почему? - ожила Анастасия, - я сделаю все, чтобы вы с ним…

- Мама! Не надо! Посмотри на меня! Да разве…

Женщина закрывает ладонью рот девушке. Люда не сопротивляется, ждёт, что скажет мать.

Анастасия говорит:

- Мы что-нибудь придумаем. Только ты должна помогать мне.

- Я никогда не изменюсь. Не стану другой. Худой. Разве ты этого не понимаешь?!

Мать кивает:

- Время покажет. Подождем. Поглядим.



Любовь порой творит чудеса. Кто это сказал? Тот, кто не любил, скорей всего. В любви как раз чудес не бывает. И любовь не чудо. Разбаловали молодежь всей этой киношной любовью, теперь чего-то от них хотим. Не могут они любить. Да и мы-то далеко ли ушли…

Вон Галька всю жизнь с мужиками прожила, замуж ни за одного не вышла. Знать знает толк в любви Галя? А фигушки. Для неё не любовь была стимулом в жизни, а два сына, которых она одевает по последнему крику моды, которых балует (и разбаловала), а всё потому, что всегда хотела иметь детей и никогда мужа.

- Чтобы за ним его носки вонючие стирать, засыпать под его храп, потом утренний перепихон и «до вечера, дорогая»? - аргументировала кассирша, - а ещё его мамаша всегда тенью, всегда где-то поблизости возле сыночка, ещё его мыслишки, где бы как бы успеть налево сходить, да чтоб без проблем. Ну, на х… Где тут место любви? Да и на черта мне эта любовь, которую никто толком не видел, не трогал, не нюхал?! Не, я сыновей вырастила, живу, не жалуюсь, а мужики, пока я их хочу, будут, никуда не денутся.

Людочка же моя выписывала в тетрадку, ещё со школы, всякие высказывания о любви: «Любить – значит, жить жизнью того, кого любишь», или вот ещё: «Любовь уничтожает смерть и превращает её в пустой призрак; она же обращает жизнь из бессмыслицы в нечто осмысленное и из несчастия делает счастье».

Выписывала строки из любимых стихотворений. Бродского любила:

«Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,

дорогой, уважаемый, милая, но неважно

даже кто, ибо черт лица, говоря

откровенно, не вспомнить уже…»

Дору Габе:

«А он один во мне, и, на мою беду,

так тяжек этот гнет, что я клонюсь недужно,

и горестно молчу, и ничего не жду,

и ничего на свете мне не нужно».

- Я перестала верить в любовь ещё в детстве, - сказала она как-то.

Я тогда улыбнулась и ответила:

- Ты ещё ребенок.

Сколько ей лет тогда было? Двенадцать? Четырнадцать? Семнадцать?..

- Жирных никто не любит, мама, кроме самих жирных. Ещё жирдяев любят продукты и холестерин. Любовь же штука хрупкая, нежная. Без калорий. Любовь – это не сало. Ею не насытишься.

Я вспоминала эти слова часто, лежа в постели. И молилась, чтобы это было не так.



Александр всегда садился за самый дальний столик в углу. Если он был занят, Саша терпеливо ждал, разглядывая меню или витрину с салатами.

Он всегда брал на обед суп с одним куском хлеба и компот.

- Экономлю, - оправдывался перед буфетчицей и опускал глаза.

- На себе не экономят, - говорила, выбивая чек, кассирша, - экономят на других. Хе-хе. Учись, студент, пока тетя добрая.

Ел не спеша, изредка оглядываясь по сторонам, словно искал кого-то. Анастасия смотрела на него через стекло витрины. Всегда смотрела, и когда он говорил «спасибо» и уходил, провожала взглядом и колотящимся сердцем.

Через две недели после первого появления Саши в столовой буфетчица вместо заказанного супа положила практиканту полную, с горкой, тарелку голубцов.

- Это не выбивай, - сказала она ему, - ешь на здоровье.

Он посмотрел на неё, на дымящееся блюдо, на кассиршу.

- У меня был дома праздник, - соврала Анастасия, кашлянула, - завтра фаршированных перцев принесу.

И подмигнула.

Галина выбила кусок хлеба и стакан компота:

- Экономия должна быть экономной, - сказала она, - я тоже с собой порой домашнее таскаю.

И подмигнула.



На свой день рождения Анастасия принесла Александру три вида салатов, плов с мясом и фруктами, пельмени с бульоном, два вида сала, рыбу в кляре, ассорти из грибов, соленые огурцы, чуть начатую бутылку красного десертного, здоровенный кусок торта и половину арбуза.

С необъяснимой радостью наблюдала женщина за стойкой, как исчезала с тарелок еда, как горели румянцем заметно поправившиеся щеки юноши, как небрежно смахивал он капли пота с висков и лба, забывая как прежде смотреть по сторонам в поиске неизвестно чего.



Спросите меня, зачем мне всё это было нужно? Не отвечу. Разве и так не ясно?.. Я хотела любви своей дочери, хотела, чтобы она была счастлива, её счастье – моё счастье. Это материнское. Оно живет, это желание, почти в каждой матери, особенно в той которую счастье обошло стороной. Материнская жертва собой – это естественно. Это природа. Путь, с которого если свернешь – согрешишь. Нет страшней греха, чем не помочь своему ребенку стать счастливым. Разве я не права? Галя сделала всё для своих мальчишек и счастлива их счастьем. Я тоже старалась. Я тоже…

Когда прошло больше года нашего странного общения через Сашин желудок (правду говорят: путь к сердцу мужчины лежит именно через этот орган), показала ему фотографию Людочки.

Дело было всё в той же столовой, только теперь по другую сторону витрины. Сидели на кухне между кастрюлями с супом и пюре, и он сказал:

- Она на вас сильно похожа.

- Да? - я посмотрела на фото.

Здесь Люде около шестнадцати лет, она загадочно смотрит вправо, на ней красное воздушное платье с желто-голубыми лепесточками и стебельками, оно её худит.

- У неё красивые глаза.

Внутри меня бабахнул ядерный взрыв. Такое ощущение, что этот комплимент он сказал мне, я почувствовала - загорелись щеки, вспотели ладони, не вздохнуть от распирающего грудную клетку осчастливленного сердца.

- Спасибо, - говорю, а голос дрожит, и руки туда же, - я, Саша, хотела бы вас познакомить, заочно вы, конечно, уже знакомы, а вот наяву, так, что ли…

- Конечно, тетя Настя.

Меня, как он произносил это словосочетание «тетя Настя», жутко успокаивало, как бальзам, обнадеживало…

- Скажите когда и что купить?

- Не надо ничего покупать, что ты!

- Ну а цветы там, не знаю, коробку шоколадных конфет.

- Саш, говорю, ничего не надо. В субботу часов в пять тебя устроит?

Он немного подумал, я не знала в эти секунды, куда деть свои руки, глаза, сердце…

- Конечно, устроит.

- Уф, - отлегло, - вот и замечательно, в субботу будем тебя ждать. Как до нас добраться, объясню.

- Адрес дайте, а я найду, родной всё же город.

- Я тебе печеночного пирога испеку, - тараторю я, - Людочка его сильно любит, с детства.

- Скажу вам по секрету, тетя Настя, я за этот год больше чем на двадцать килограммов потолстел. А раньше меня все «рахитом» и «дохлятиной» дразнили.

Про себя я подумала: «Вот оно – свершилось», а вслух ответила:

- Это же хорошо.

- Даже очень, - ответил Саша.



Как дожили до долгожданной субботы, неизвестно. Успели раз десять переругаться и помириться. Перемерили десяток платьев, мешковатых свитеров, кофт, юбок, халатов… Купили обновки. Перепробовали все новинки косметологии. В пятницу вечером, определившись с гардеробом и макияжем, дружно принялись за сервировку стола.

В субботу всё утро и весь день молчали.

- Поправь салфетку со своей стороны, мам, - сказала около пяти Людмила. Она была в белоснежном, похожем на взбитые сливки платье с прозрачной накидкой. Накрасила девушка себя сама: слегка розоватые тени, аккуратно подведены глаза, нежный тональный крем, сверкающая кристаллами розовая помада от L’Oreal Paris.

- Может, не надо было лифчик надевать? - без пяти пять вечера спросила дочь, - груди прям аж вываливаются, того и гляди выскачат обе.

И тут в дверь позвонили.

Женщины встали, переглянулись.

- Ставь подогревать окорочка в духовку, - скомандовала Анастасия, - а я пошла открывать.



За ужином Люда боялась смотреть на Сашу, есть старалась мало, но не очень у неё это получалось. Александр, выпив третий бокал вина, наоборот, разговорился.

Рассказал, как устал жить с родителями в двухкомнатной хрущевке, как не любит его отец и как долго умирала парализованная бабушка, которая делила с ним комнату.

- Я бы прямо сейчас взял бы да и ушел оттуда. Вот прям сейчас. В квартире до сих пор, а прошло почти два года, пахнет смертью.

- Как это смертью? - поинтересовалась Люда, пристально глядя в бокал с вином, словно истина и правда была сейчас там, на дне.

- У всего свой запах, - начал он, - у жизни запахов миллион, у смерти один. Его невозможно объяснить, только человек, хватающийся за жизнь, находящийся в одном шаге от гробовой плиты, сможет сказать, чем пахнет смерть. Только так.

- Интересно, - Люда отхлебнула вина, взглянула на Александра - я последнее время часто думаю о том свете. Есть ли он, тот свет?

- Ну что вы, дети, за столом-то?..

- Нет, правда, мама, подумай, если у смерти есть запах, значит, есть вероятность, что загробный мир существует. Саша, ты веришь в тот свет?

Юноша, обсасывая куриную ножку, ответил коротко:

- Верю.

- А я больше в этот свет верю, - Анастасия слегка захмелела, - живи, пока живется. Здесь и сейчас. Нечего в тот свет заглядывать, так и накликать всякое нехорошее, беду можно. Вам, молодым, ни к чему этим головы забивать. О жизни думать надо, о любви, семье, детях… Тот свет подождет, все там будем, успеется.

- Да, - согласилась девушка, - о любви…

- А мне можно ещё пирога с ливеркой? - попросил юноша.

- С печенью, - поправила женщина, - конечно, накладывай.



От чая молодые отказались, закрылись в комнате и около часа оттуда не выходили. Счастливая мать перемыла всю посуду, несколько раз подходила к двери, прислушивалась, вроде разговаривали, открыла четвертую бутылку десертного вина:

- Чтобы всё получилась, - сказала тост в тишину кухни и выпила подряд два бокала.



На первое свидание он пригласил её в кинотеатр на «Годзиллу», Люда впервые в жизни целовалась взасос.



На втором свидании Александр весил 120 килограммов.



Свадьбу сыграли в столовой. Галька не верила своим глазам, ходила за мной по пятам и талдычила одно да потому:

- Неужели это тот самый студент-практикант? Мама дорогая… Выкормила-таки, ты погляди, что творится. Да разве такое бывает?! Чтоб мне лопнуть...

Последние полгода Александр не обедал в столовой, обедал с Людмилой дома, вот и упустила Галюня процесс Сашиного становления…

Не знаю, как у них с интимом вопрос стоит, но день, когда Саша попросил у меня руки дочери, я сохраню в себе до конца жизни. В тот день отпросилась, съездила в церковь, поставила свечи за счастье молодых. За здравие. Помолилась Богородице, Николаю Чудотворцу помолилась. Нищим подала.

Так и зажили мы втроем. Старалась не вмешиваться в их отношения. Да и жили тихо, спокойно. Александр работал, Людмила решила продолжить заброшенную учебу. Жизнь, она так и должна проживаться. Прожить без катаклизмов - счастье.

Я сделала всё, что могла. Всё, о чём мечтала, сбылось. И никаких чудес. Все просто, как дважды два. Главное знать, чем вовремя накормить. Не правда ли?.. Но потом, пару месяцев спустя, Александр вдруг не пошел на работу.

- Заболел? - спрашивала.

- Мама! Без тебя разберемся, - огрызалась дочь и запиралась в своей комнате с мужем.

- Вы, главное, мама, - подавал голос Александр, - сало-шпик принесите, помните, обещали?..



Любовь можно откормить. Выкормить. Главное, вовремя остановиться, знать меру, не перекормить. Любовь – обжорлива, и если пропустить момент, её может разнести в клочья.



Сердце схватило как-то вдруг, как оно всегда бывает. В глазах потемнело, исчезло дыхание. Дело было на кухне за ужином. Люда с испугу накапала полрюмки корвалола, захотела вызвать врача, я не разрешила. Сказала:

- Уже полегчало. Отошло. Ой, думала всё…

Потом сказала:

- Много нас в квартире, может, разменяем или какой другой вариант придумаем, с доплатой?

Молодые были против.

- А что если опять у тебя приступ какой будет?! - аргументировала дочь.

- Правда, мама, вы нам ещё нужны, - поддакнул зять, - в тесноте да не в обиде, а если что, откачаем.

- Доедайте, - согласилась, - я потом помою.



В столовой, на работе разбираю сумки, чтоб покупки сложить в холодильник до вечера. С утра на рынок забегала, сало купила, масла, требухи. Молодым уж очень требуха (когда последней раз готовила) по душе пришлась, слышу:

- Чё, ты теперь вдвое больше продуктов таскаешь, надорвешься так, - язвительно говорит Галя (как это умеет говорить только она). Засмеялась, - зятек твой, как я посмотрю, и на работу ходить перестал?

- Ты у нас, конечно же, всегда всё знаешь, - отвечаю, - я счастлива.

- Ты посмотри на себя, счастлива она, похудела как?! Они что там, жрут тебя по кусочкам, что ли?!

Вздрогнула, чуть пакет из рук не выронила:

- Почему это жрут?.. С чего это ты?..

- Настя, что с тобой? Работаешь, как вол, ещё уборщицей для чего-то устроилась, в ночные выходишь, что там у вас творится? Может, помочь тебе чем, Насть?

Стояла передо мной, смотрела в упор.

- Ой, Галин, ты вот как пристанешь... Да всё нормально, все живы, здоровы, а то, что Саша дома сидит, так на больничном он.

Набралась сил, отвернулась, сложила оставшиеся продукты в морозилку.

- Ага, бабе Клаве рассказывай, на каком он больничном. Девки из бухгалтерии тоже за тебя, между прочим, переживают. Ивановна говорит, ты в долгах как в шелках, на год вперед авансов понавыписывала. Ты что, так и собираешься продолжать?! На тебе вон фартук как висит, это же, как его, нонсенс - худая буфетчица, сама говорила. Погляди, погляди.

Хватает меня за руку и тащит к шкафам, где переодеваемся, к зеркалу.

- Посмотри! Ты же худее меня! Мне-то желудок врачи резали, а тебя кто?!

Не смотрю в зеркало. Говорю ей:

- Всё, работать надо, хватит трепаться.

Отхожу. Галька кричит:

- Ну и хрен с тобой. Пускай сожрут тебя целиком и костей не оставят, чтоб они подавились.

Молчу. А что говорить? У всех своя правда. И объясняться бессмысленно. Никого ни в чем не переубедишь. Это жизнь. Да и не нужно.

- Галя? Галь? Я это, - говорю чуть слышно, а в горле бьется и саднит горький ком слез, - я это, на диван, на диван я деньги собираю, вот и всё. Кровать на днях у молодых сломалась, ножки, старая ведь была…

- У тебя и голос изменился, погребальный какой-то стал, как будто из могилы говоришь.

И она обнимает меня сзади, и я, не сдержав слезы, плачу.

Всё, что начинается в слезах, слезами и заканчивается.

Я плачу, плачу навзрыд. И хочется верить, что это от счастья, хотя бы для самой себя придуманного счастья.

ОПЕЧАТКА

Персонажи не вымышлены, события и совпадения не случайны.



Вначале было Слово…

от Иоанна 1:1.




«В голубо-розовую полоску небо под вечер - не к добру».

Тамара Иннокентьевна отошла от окна.

«Не люблю вечера».

Вечером она всегда одна. Изредка приходила подруга-одноклассница, математичка Алла, раз в полгода навещал сын Антон, соседка с третьего могла заглянуть - занять пару сотен. Вечер делила с взятой на дом работой, разбавляя зачастую сухой журналистский материал  кружкой горячего куриного бульона из кубиков типа «Кнорр» или «Магги».

«Корректор от Бога» - пускай штамп, но именно так говорили о Тамаре в газете, где она работала уже пятнадцатый год.

Иннокентьевна втайне гордилась этим званием, хотя каждый раз отнекивалась:

- Скажете тоже: «от Бога», и получше видали…

Ещё её называли «незаменимой», и тут она снова скромничала:

- Незаменимых людей не бывает.

Тамара любила свою работу, не любила только вечера и небо в голубо-розовую полоску.



Свежий выпуск своей газеты просматривала всегда вечером. Здесь она знала всё. Каждое слово, каждую буковку, запятую, кавычку, тире…

Любимым занятием, как у всех одиноких людей, было разговаривать с самой собой. Часто Тамара зачитывала абзац из первой попавшейся на глаза статьи и хвалила себя- любимую за такую божественную корректуру:

- Ай да Тома, ай да сукина дочь.

Сегодня, закутавшись в теплую кофту, в своем «рабочем» кресле женщина раскрыла новый выпуск газеты «Вечерняя среда» и на восьмой полосе прочла кусочек из криминальной информации о ДТП. Прочла громко, с выражением, вслух:

- Из статьи Михаила Павлова «Догонялись»: … результате столкновения автомобилей  никто из пассажиров серьезно не пострадал. Однако, как сообщили нам в пресс-службе ГИБДД, потрепавш…»

Голос Тамары резко оборвался, она отбросила, верней, отшвырнула от себя сначала газету, потом кофту. Встала, скорей вскочила. Вскрикнула и закрыла лицо руками.

- Нет, нет, нет… - шептала как заведенная, - нет, нет, нет…

И так до бесконечности…



За окном давно стемнело, а Тамара всё ещё боялась открыть глаза и взглянуть на разбросанные газетные листы.

«Это всё небо».

- Нет…

Телефонный звонок - ударом по сердцу.

«Вот оно», - вспышкой в голове женщины.

«Началось».

Тамара отпускает руки, открывает глаза. Стараясь не наступить на газету, медленно, боязливо подходит к телефонному столику, с надеждой, что телефон, наконец, замолчит. Но нет…

Она снимает трубку.

«Из редакции. Точно».

- Тома, что не подходишь так долго?!

«Алка, блин».

- Спать уже легла, - а голос предательски дрожит и как будто не её.

- На встречу выпускников собираешься? Я без тебя как-то…

- Ой, я и забыла совсем… Если работы…

- Что ты привязалась к этой работе?! Пойдем. Посмотрим…

- Я позвоню…

- Ну, всё понятно с тобой. Спи…

От резких гудков в трубке Тамара вздрогнула.

«Как сирена воздушной тревоги. Нет! Милиции».

- Приедут и заберут, - сказала тихо женщина, - посадят. Пожизненно…

Идиотка, ты ошиблась, это не опечатка. Там, конечно же, написано «потерпевшие», ты ведь корректор от Бога, лучше тебя…

Шаг, другой, и газета в руках. Вот и восьмая полоса, и та самая криминальная информация о столкновении, и…

«Как я могла пропустить?!»

- Где были твои глаза, старая слепая дура! - прокричала она, - столько лет работы, и ни одной ошибки, а тут…

Тамара не могла ни поверить своим глазам, ни произнести это слово…

Оно как приговор, как преступление и наказание, как убийство…

- Нет, нет, нет…

Легла на пол, на смятые листы газеты, укрылась кофтой и под собственное монотонное бормотание уснула.

И приснился ей арест и суд, и как её допрашивали, как вели по тюремным коридорам в темноту, и одно только слово, одно…



«Это конец».

Тамара Иннокентьевна проснулась. Боялась встать, а будильник истерично этого требовал, настаивал.

«Пора на работу».

- Может, отпроситься или сесть на больничный? - спросила у себя.

«И почему до сих пор никто не звонит?!»

Посмотрела одним глазом на телефон.

«Трубка вроде на месте».

Будильник звонил.

«Корректор от Бога. Спаси, Боженька, и сохрани».

И вслух:

- Хоть и не верила в тебя и не молилась толком… Молю. Сделай так… Сделай так, чтобы ничего этого не было. Этой… Этого слова… Сделай, Господи, и уверую. В церковь буду ходить и свечки поставлю. Молю, Господи, только сделай это…

Тамара неумеючи перекрестилась, лежа на полу, глядя в потолок, именно там где-то за потолком и выше должен был находиться, по её мнению, Бог, к которому она впервые за свою жизнь обращалась…



В редакции привычная суета. Готовится новый номер. Редактор Валентин Геннадьевич у себя, планируется с ответсеком Павлом.  Журналисты, как всегда, галдят и делают вид, что работают.

Тамара поздоровалась со всеми.

Валентин Геннадьевич в ответ помахал, Павел сказал: «Утро доброе». Журналисты поздоровались с корректором от Бога, перебивая друг друга, и…

«Ничего».

Она прошла в свой кабинет, оставив приоткрытой дверь.

«Быть может, это у них тактика боя такая? Выжидают, когда я заговорю об этом первая? Ну уж нет. Я ничего не видела. Я для них незаменимый кадр».

Из-за дверного косяка показалась рыжая голова спортивного корреспондента Коли:

- Тамара Иннокентьевна, вам полосу спорта на вычитку принести?

«И улыбается как-то язвительно, подлец».

- Принеси.

«Только бы не выдать себя. Только бы…».

Тамара достала ручку с красным стержнем, которым по обыкновению исправляла журналистские ошибки, и стала ждать.

Прошло пять минут.

«Заговор».

Ещё пять.

«Они видели. Они знают».

- Коля! - крикнула зло корректор.

- Тамара Иннокентьевна, минуту, - донеслось, - я на планерке.

«Вот оно. Сидят и обсуждают. Решают, как меня казнить…»

Тут появился Коля с полосой:

- Ненавижу эти планерки, блин.

Тамара посмотрела на юношу. Он ей улыбнулся.

- Чего новенького у нас? - спросила женщина.

- Ничё, всё по-старому, если только что Геннадич с похмелья болеет, а так… всё тип-топ.

«Врет и не краснеет, троечник, мерзавец».

Коля ушел, а Тамара всё никак не решалась взглянуть на полосу. Казалось, взгляни и окаменеешь. На всем листе будет одно только слово. Одно.

- Тамар, - в дверях появился редактор, с начатой бутылкой коньяка, - я пойду, а то после вчерашнего, понимаешь… Ты, как захочешь, тоже иди, хорошо?.. Что-то мне плоховато…

Женщина не успела открыть рта, а Валентин Геннадьевич уже спешил к выходу.

«Или на стрелку с пострадавшими полетел, пьяница?».

Убрала непрочитанную полосу в стол и ушла следом, не сказав никому ни слова, ни с кем не попрощавшись.

«Предатели».



Вернулась домой с кипой газет, какие успела выкупить в ближайших от редакции до дома киосках. Вышло шестьдесят восемь газет.

«И это при тираже в пятнадцать тысяч экземпляров, бляха».

В холодильнике с прошлого дня рождения, уже почти год, стояла нераспечатанная бутылка водки. Не разуваясь, Тамара прошла на кухню.

- Почему бы и нет. Самое лучшее лекарство для самосохранения, когда всё вокруг тебя рушится, - сказала, и, сорвав крышку, сделала большой глоток прямо из горла.

И даже не передернулась, как бывало раньше, даже не закусила.

И второй глоток.

«Сейчас должно полегчать».

Третий.

- Как там у Достоевского: «Для того и пью, что в питии сем сострадания и чувства ищу».

После четвертого глотка разделась, побросав вещи и обувь в коридоре на пол. Вернулась на кухню. Слегка шатало и подташнивало.

- Закусить, - приказала себе.

Так и поступила.

Женщина допила всю литровую бутылку молча. Стараясь не думать ни о чём. Потом взглянула в окно - и вот оно, ненавистное  небо в голубо-розовую полоску.

- Ты, - произнесла с трудом и бросила что есть силы пустую бутылку в окно, в небо…

Следом загремела под стол сама.

«Как потерпевшая».



Наутро Тамара никак не могла вспомнить, откуда взялась разбитая бутылка водки на полу под подоконником.

«И выпила-то чуток».

Впервые за пятнадцать лет работы в «Вечерней среде» она проспала.

- Будильник подвел, - сказала редактору, - наверняка батарейка села. Валентин Геннадьевич молча кивнул, не отрывая глаз от монитора компьютера.

День с тяжелой головой тянулся болезненно долго. Вычитывая страницу за страницей, Тамара Иннокентьевна не могла поверить, что никто ничего не заметил.

«Грамотеи, тоже мне», - ликовала корректор.

«Сплошные двоечники или вечные троечники по жизни».

И как в подтверждение её мысли, из соседнего кабинета раздался голос рыжего Коли:

- Тамара Иннокентьевна, а как пишется слово «испокон веков», Валентин Геннадьевич спрашивает?

- Вам как, по буквам продиктовать? - улыбнулась женщина, - или по слогам?..

А для себя она кое-что решила. Наверняка.

«Бог со мной».



Только в церковь Тамара не пошла, несмотря на то, что где-то глубоко в себе верила - ей на помощь пришли высшие силы. Чудесным образом опечатку никто не заметил.

«А свечку поставить всегда успею».

Перед выпуском номера в печать корректору не спалось.

Бессонница, пожалуй, была ещё одним неприятным обстоятельством в её жизни. Но серое вечернее небо успокаивало. О нём и думала, сидя в своем кресле в темноте, Тамара.

«Хороший знак – значит, всё получится».

Так, в кресле, перед самым рассветом она и заснула.

Увидела свой любимый десятый «а» класс, шел экзамен, она - совсем ещё молоденькая, с косичками и испуганными глазами - стояла у школьной доски. На доске большими буквами, цветными мелками, было написано: «ИСПАТОМ ВЕКОВ».

Это написала она – Тамара. Девочка смотрела слезными глазами в глаза учительницы и дрожала, она ждала решения. Оценки. Ждала приговора. И он прозвучал:

- Ты всё правильно написала. Всё правильно сделала. Садись, Тамарочка, пять.

Ты настоящий корректор от Бога…

Она шагнула и увидела себя замурованной в четырех стенах: ни окон, ни двери – только одно небо над головой.

- Нет, - пропищала Тамара и, чтобы не видеть, как небо меняет цвета…

Открыла глаза. Она опять проспала.



Сегодня номер до пяти часов должен быть сдан в типографию. Того, что Тамара опоздала на час, никто не заметил. Сверстаны все двадцать восемь полос, осталась незначительная правка, и можно смело отмечать выход очередного номера «Среды».

- Мне кое-что поправить, - попросила Тамара уставшего верстальщика Марка.

Марк протянул ей все полосы.

- Ненавижу день перед выходом, - прошептал худой и бледный юноша, - хоть вешайся.

- В отпуск лучше иди, - женщина щипнула и потрепала Марка за щеку, - да и жениться тебе надо, так угробишь себя с этой работой. И перемены у нас будут, хоть какие, а то ничего не происходит…

- Ага, - был ответ.



«На встречу выпускников». Твердо решила Тамара.

- Дело сделано, - говорила себе, собираясь, - ай да сукина ты дочь.

Алла ждала подругу на кухне и спросила:

- Что ты там про суку сказала?..

- Так, - раздалось из ванной, - про работу вспомнила.

- Да ну её на хрен, твою эту работу, ослепнешь скоро совсем, будешь знать.

- Я корректор от Бога, Аллочка, я не могу ослепнуть.

- Ну-ну, рассказывай, от сумы и от тюрьмы…

- А вот проверим, если в завтрашнем номере «Среды» одно слово будет написано так, как я его написала , и никто не заметит, значит…

Тамара замолчала.

- Что?..

- Значит, Бог не только есть…

- И ты корректор от Бога?..

- Так точно.

- Слушай, пойдем скорей лучше выпьем…



Тамара напилась меньше чем за час. Алле («Ну ты, подруга, даешь, я тебя не узнаю!») пришлось вызывать такси и везти одноклассницу домой.

- Ты же и не пьешь толком, - говорила она в такси.

- Теперь пью. Повод есть… - заикалась женщина.

- Я недопитая, недотанцованная и Славку Соколова не увидела, всё ты…

- А я, между прочим, вообще никого не увидела…

- Конечно, если водку с горла, не стесняясь, хлебать…

- Ох, хоть вечер не одной…

- Я не останусь…

- А если мы возьмем ещё бутылочку?..

Математичка Алла осталась.



Утром первый вопрос, который услышала Тамара, был:

- Зачем тебе столько газет одного номера?.. - женщина перелистывала «тот самый» номер. Тамара выхватила газету из рук подруги:

- В туалет ходить, - рявкнула.

- Но ты раньше чуть ли не пыль с каждого выпуска сдувала?

- Башка болит, а ты с вопросами дурацкими, сделай лучше кофе, хотя нет…

Алла с удивлением наблюдала, как Тамара залезла под кресло и достала оттуда бутылку коньяка.

- Сыну на двадцать третье февраля брала – он, гаденыш, не приехал.

- Это ты про Антошку так - гаденыш?!

- Слушай, не начинай, - пригрозила Тамара, - пойдем лучше на кухню, поправим здоровье.

- Ты что, на работу не идешь, что ли?

- У меня повод, и хватит речей, лучше наливай…



Вторую, теперь уже умышленную опечатку, снова никто не заметил. Ни в редакции, ни читатели…

Все выходные Тамара ждала звонка. Раз десять сама звонила в редакцию, спрашивала: «Как дела?» и «Какие новости?».

Отвечали: «Всё тихо, без эксцессов».

Женщина попросила прочитать новый выпуск Аллу – ничего. Отнесла, специально купила в киоске рядом с домом газету соседке с третьего. Бегала к ней весь вечер субботы. То под предлогом: «Соли не одолжишь щепотку, кинулась готовить - и ни грамма». То позвонить: «Мой аппарат сломался, что ли?»

И каждый раз интересовалась:

- Статейку-то ту прочитала?

- На несколько раз, - отвечала соседка, - не знаю, что ты в ней нашла. Я сроду спорт не любила.

«Неужели?!» - металась по своей однокомнатной квартире Иннокентьевна.

«От Бога?!»

На кухню.

«И все до такой степени отупели?!»

В коридор к двери.

«Как?! Что?! Неужели?!»

Снова в зал и на кухню, и снова к двери.

И так без конца.



Третью опечатку Тамара сделала на первой полосе «Вечерней среды». В рубрике «Слово мэра», в слове «среда». Она просто изменила одну букву посредине слова…

«Если и это не заметят…»



Не заметили.



Тамара перестала есть. Позвонил сын, спросил, как дела. Мать не нашла слов. Вечера теперь коротала с сорокоградусной бутылочкой. С ней она могла поговорить по душам и забыться пьяным сном, где не было места снам. В один из таких вечеров за закрытыми темными шторами Тамара – корректор от Бога («Кто скажет «нет», пусть бросит в меня камень!») - вдруг поняла, чего она хочет. Что должна сделать. Она просматривала дома новые статьи для свежего номера и…

- Вот оно…

Быстро, как могла, к окну. Распахнула шторы, выдохнула.

На небе только звезды – глаза Бога.

«Последний раз, чтобы убедиться».

Вернулась к креслу, долила остатки водки. Ещё раз посмотрела на статью, точнее, на слово, в котором решила сделать опечатку.

«Оно, и только оно».

Выпила залпом, сматерилась и разбила рюмку о подлокотник любимого «рабочего» кресла.

- А чтоб его!- крикнула, - я или не я это всё устраиваю, в конце концов?!

Ей показалось, что зазвонил телефон, и она заорала:

- Ты ещё не знаешь, что я приготовила!  Это были цветочки, а вот ягодки!.. И не вздумай мне звонить в такой поздний час! Я, между прочим, корректор, а это значит, что я равная Бо!..

Женщина не докричала, сползла по креслу на пол и уснула посреди осколков.

Без снов.



Первая мысль - самая верная, говорят. Прежде чем исправить правильное слово на неправильное, Тамара подумала: «Теперь точно конец – арестуют, посадят, убьют».

Она ещё раз, а это был уже сотый раз, посмотрела на слово.

Прочла про себя по буквам и взяла ручку с красной пастой.

Через минуту позвала верстальщика Марка:

- Тут надо поправить маленько.

«Увидит?»

Марк молча взял полосу.

Корректор привстала.

Юноша через секунду произнес:

- Сделано, Тамара Иннокентьевна. Газету можно отправлять.

«Всё».

Женщина села. Ручка с красной пастой в её руках лопнула и потекла.

- Вот черт!

Тамара посмотрела на испачканные красным ладони.

«Как похоже на кровь».

- Что там у вас, Тамара Иннокентьевна, - голос рыжего Николая.

- Ничего. Так, замаралась.



Из редакции выбежала, едва не сбив ночного сторожа с ног.

«Совсем с ума спятила», - подумал старик.

«Только не смотри на небо», - твердила Тамара.

Дома забралась в шкаф с бутылкой какой-то настойки.

- Небо дает и небо забирает. Всё, теперь это точно всё.

Она услышала, как у соседей пропикало радио.

«Семь часов».

Выглянула. В зале темно, на полу у кресла неубранные осколки.

«Свидетели обвинения».

Отхлебнула из бутылки.

«Нет».

Вылезла из укрытия и - к телефону, судорожно набрала номер редакции.

«Только бы на месте, только бы не ушел», - почти молилась.

- Ну, же.

Голос в трубке:

- Редакция «Вечерней среды».

«Он!»

- Валентин, это…

- Да узнал, что ты…

- У нас опечатка!

- Что ещё? Номер уже печатают…

Тамара подняла глаза к потолку. Именно там, где-то за потолком и выше должен был находиться, по её мнению, Бог.

- Как? И не остановить?

- Ты корректор от Бога, не переживай, всё образуется, что за слово?

Женщина молчала.

- Да не переживай так. Один косячок в пятнадцать лет - не беда. Чё за слово-то?

И Тамара выдавила это слово из себя. Еле-еле:

- «Господь».

Валентин Геннадьевич усмехнулся:

- Нашла тоже…

- «Господь» Бог - это слово! Там опечатка.

- И что, из-за этого он на нас в суд подаст? Хе. Ну ты рассмешила.

- Но ведь…

- Скажи еще, что он всю нашу редакцию за эту опечатку накажет. Покарает. Судный день, ептить, устроит всем нам…

Мужчина смеялся. Тамара сдерживалась, чтобы не заплакать.

- Это моя вина. Это всё я. Виновата…

- И какое тебе, Тома, наказание придумать, - спросил сквозь смех Геннадьевич, - распять тебя на кресте, что ли?! Хе.

- Опечатка – эта…

- Ладно, хватит. Не переживай. Всё.

«Вот именно - всё».

- Может, и опечатки никакой нет. Может, тебе показалось?!

- Есть!

- Ну, Бог с ней. То есть с ним, - и он снова громко засмеялся в трубку, - ну если ты так хочешь - хочешь, на сто процентов премии тебя лишу?! Чем не наказание?! Хе…

- Я-а-а…

- Если Бог есть, то он не допустит такой опечатки. А нет - так и судить нас, тебя, некому. Понятно?! Всё, ложись спать со спокойной душой и сердцем. Ты у нас незаменимая, ясно?! Всё, спать, спать, спать…

Неожиданные гудки испугали.

Резкие, в самое сердце, гудки.

Тамара схватилась за левую грудь, попыталась нащупать сердце. Не смогла.

«Как?!»

Одни лишь гудки, и ни какого стука сердца.

«Без сердца?!»

Заплакала.

- Сто процентов премии - вот она, цена…

Подошла тихонько к окну, приоткрыла одну шторку. Небо встретило её алым заревом. Женщина опустила заплаканные глаза и посмотрела на ладони, они всё ещё были красными…

«Как небо в лучах заходящего солнца».

- Тук-тук-тук, - всё громче и громче повторяла она, словно хотела до кого-то достучаться - тук-тук…

И так до конца…

К списку номеров журнала «ЛИКБЕЗ» | К содержанию номера