АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Лада Чижова

Известная неизвестная игра. Рассказ



Ceci n’est pas une pipe
Рене Магритт.



      Что? Скажи, мне – что меня с тобой связывает, таким жизненно неважным, таким антиэкзистенциальным, живущим все наоборот, вопреки? Но вот уже столько времени прошло через наши руки, а мы ни секунды не удержали. Боже, хорошо, что у меня нет чувственной памяти, и хорошо, что она есть у тебя. Потому что тогда, когда нам было по пятнадцать лет, я много всего узнала и каждую минуту оплакивала еще до ее начала, ты же тогда летел на всех сорока (или сколько там их у тебя, меркурий?) крыльях мимо – все вперед и непонятно куда. Вот и вышло так, что если бы у меня была чувственная, осязательная память, я бы захлебнулась в своих воспоминаниях, перестала дышать, задушенная собственной временной косой, а тебе, если бы такой памяти у тебя не было, тебе было бы решительно нечего сейчас рассказывать, вспоминать. И уверена, ты по-другому смотрел бы на мои руки, плечи, губы, не так бы видел мои глаза. Теперь ты часто зовешь их во сне, говоря, что они мерещатся тебе ультрамариновыми треугольниками, а  раньше ты бы сказал, что они просто…
      Вечер. Снова и неожиданно вечер в родительском доме. Это странное (очень близкое и слишком далекое) место, в котором так хочется и так невыносимо и невозможно быть. Эти почти ничего не значащие машинальные разговоры. Да мама и я соскучилась да нам всем немного некогда да замечательная книга и фартук да фартук тоже замечательный папа я тоже ничего не понимаю в этом компьютере почитай характеристику  и не надо мне ничего советовать если будет нужно сама спрошу брысь кошка сестра подожди ой и не трогай мое лицо да мама что да конечно а ты не знаешь даня здесь тут хорошо это хорошо как там дела у бабушки нормально это хорошо а даня говоришь здесь почему почему ааа ну понятно наверное это действительно так да хорошая погода.
       А из вина остался почему-то только кагор. Такая темная зеленая бутыль с черной кровью внутри, со сладкой и густой кровью внутри, от запаха которой сводит в носу, и дыхание становится колючим, словно бы прямо в ноздри запихнули трубки корицы. Ах мама подожди что я ищу  (мои пальцы шарят тихонько по внутренностям ящика со столовыми приборами) да так  мама да я ищу штопор ах да спасибо вот же он как это я не видела и еще два бокала зачем мне два бокала на улице да ты права но они все же сейчас очень нужны мне я не поздно (завязывая шнурки) ах нет я забыла я забыла (снова снимая ботинки) там что-нибудь… хлеб да мама твой хлеб с отрубями. Хлеб и кагор в моей сумке, два блестящих бокала крест-накрест зажаты между пальцев моей левой руки, в правой – штопор, как винт или оружие. Дверь в квартиру закрывается, а в подъезде темно, сильно пахнет кошками и человеческим кашлем. Я тихо спускаюсь по лестнице и у самого выхода из подъезда спотыкаюсь и едва не падаю. Мне почти удается соблюсти тишину, и лишь штопор скрежещет по железной входной двери, он цепляется за ручку двери и спасает меня от падения.
         А на улице нос уже чувствует осень, но все же достаточно тепло. На мне свитер моего отца – в нем спокойно и просторно – ничто не мешает дыханию. Я чувствую себя на секунду подростком – той самой девочкой в потертых джинсах, вдоль и поперек исписанных названиями любимых групп (то есть названиями твоих любимых групп – ведь писал их ты, а я просто уподобляла свое сознание твоему и любила их любовью, лишь отдаленно похожей на твою), той девочкой, которая так тебя… Но это уже сто лет как не важно, потому что мы теперь друзья не разлей вода, мы реки, текущие параллельно, я выросла через тебя, а ты – через меня. Ветер сырой и звезд почти не видно – небо затянуто плотной пеленой облаков, лишь кое-где просвечивает бегущая куда-то с отчаянным криком луна.
          Ты как всегда опаздываешь. Я жду тебя, не доходя до твоего подъезда, стою, слегка позвякивая бокалами, чтобы ты смог идентифицировать меня в темноте. Пятница и на нашей самой провинциальной в мире площади уже появилось скопление такси, а вокруг какие-то мальчики и девочки, школьники и уже не школьники и у каждого в глазах трагический вопрос без вопроса,  что, наверное, хуже всего. Хотя разве можно рассуждать об этом? Нет, об этом рассуждать нельзя, потому что никто их осудить не может, только наблюдать и жить среди них – только это и можно.
       И вот я стою во тьме и сырой ветер зачесал уже мою челку куда-то на затылок. Я встряхиваю головой, отчасти чтобы встряхнуть волосы, отчасти чтобы не смотреть на толпу на площади. Я встряхиваю головой, и в этот момент выходишь ты. Твои глаза все так же близоруки и обуты в квадратные очки и, конечно же, ты не видишь меня. Я звякаю бокалами чуть громче, но ты не можешь понять, что это я, и еще этот ветер... Я тихо произношу твое имя, примерно так: «Даааняяя». Тихо-тихо. И вот ты слышишь, и я вижу, как твоя фигура, мерцающая темным сиреневым силуэтом на фоне желто освещенной площади, поворачивается и идет ко мне. И походка твоя все такая же прерывистая, ты движешься скачками, и ноги словно колеса несут тебя по дороге. И вот твое лицо мелькает у моего уха, колет мою щеку своей и быстро отстраняется, замечая бокалы в моей руке. Я вижу – ты очень удивлен. Конечно: что может быть общего между мной теперешней, стоящей посреди улицы с бокалами в руке, и той, девочкой-подростком, которая… Да впрочем ладно – что, собственно, могло измениться? Ничего ровным счетом. Я молчу на все твои вопросы, улыбаюсь и взглядом прошу открыть бутылку. Да, да, согласна, что это очень рискованно – идти по нашему маленькому городку в самый апогей пятницы, среди толпы на площади поблескивать чистым стеклом бокалов, распространяющих такой характерный пряный аромат кагора, но все же, Даня, мы пойдем. Мы пойдем – говорю я глазами и подталкиваю тебя плечом. Ты с недоверием смотришь на меня, улыбаешься, отхлебываешь из горла и мы начинаем движение. Нет, слышишь, мы нигде не будем останавливаться – будем идти и идти по этому городу – по каждой его дорожке. Зачем – не знаю. Кого тут удивлять и зачем? – просто вот есть луна, несущаяся между туч с отчаянным криком, есть сырой ветер и приближающаяся слякоть, есть кагор, хлеб и мы – мы пойдем туда, по дворикам, по закоулкам между домов и фонарей. Все прямо и прямо. Ты покоряешься моему желанию, удивляясь (я знаю) моей настойчивости. И вообще, ты как-то странно смотришь на меня, и стекла в твоих очках бликуют чаще, чем обычно.
        Мы идем и идем, уходим от города и вот наконец-то мы останавливаемся и видим перед собой реку. Ее берега уже на так высоки и круты, как казались они нам в пятнадцать лет. Ты расстилаешь свою куртку и мы садимся на нее, свесив ноги в пропасть. Из нее сгустками поднимается туман. И до сих пор все внутри и вокруг таинственно. Почему-то таинственно. Но тут с противоположного берега доносится лай собак, и ты вдруг начинаешь лаять им в ответ. Ты вскакиваешь на ноги и лаешь и лаешь, и мне видно как истерически сокращается твой живот, и как потом распрямляется, набирая воздух  для очередного полуптичьего-полусобачьего крика. «Аааааф! Аф! Ааааааааф!», - кричишь ты в темноту, и собаки слышат тебя и заходятся в бешенстве. А потом ты вдруг замолкаешь, останавливаешься и делаешь короткий шаг в пропасть - и вот тебя нет. Я смеюсь, потому что эта старая игра нам знакома до ниток, которыми сшита. Я ложусь на живот и подползаю к пропасти, в которой туман и вода, а ты - ты ведь стоишь там на уступе, ты не коснулся воды, а лишь сыграл очередную роль – роль птицы-собаки. И вот твоя рука выныривает из тумана и ерошит мне волосы: «Чи я так рад что ты здесь как это странно и приятно что ты здесь в этой дыре и я в этой дыре мне так иногда надо видеть твое лицо Чи». Да-да, я тоже рада, вылезай. И ты вылезаешь из пропасти – совершенно сухой – от тебя мертво пахнет туманом. «Чи!» - чщщщщ, молчи. Молчи, понятно? Нам не обязательно разговаривать, чтобы обмениваться мыслями – они у нас одни и те же. Кстати, какой пьяный этот кагор. Там, в моей сумке, есть хлеб. Достань и отломи мне.

                                                            И хлеб надломлен.

        «Я написал повесть а мама мама сказала что это очень похоже на… ты знаешь она права и я не знаю что делать а ты… а ты тоже в ней есть но маленькая почти незаметная затерявшаяся среди букв давай покурим держи сигарету ах да не данхил извини ну что ты смеешься». А я уезжаю, Даня, я уезжаю. И не известно, где мы встретимся вновь. Но я хочу подарить тебе фотоаппарат – пусть будет у тебя, мой старенький фиш-ай, думаю, тебе это будет интересно. Да-да, хочу подарить, и не спорь. Ты сидишь рядом, на своей же куртке и твое колено касается моего, и, наверное, это только для меня имеет значение, потому что, кажется, ты этого не замечаешь. Я пускаю облачко дыма тебе в ухо и ты забываешь, о чем только что Говорил: «Чи…».  А помнишь, как все дразнили тебя, что ты в семнадцать лет еще никогда не был с девушкой? Да-да, ты очень сердился, и я тоже смеялась над тобой (почему-то?), ты ругался и начинал гоняться за мной по квартире. Это было страшно и в то же время торжественно, потому что тебе все равно не удалось меня догнать, иначе мы не сидели бы сейчас вот тут на краю нашей детской первобытной, такой пубертатной пропасти. «Да Чи это такие глупости эти детские мысли эта постоянная потребность женского изведанно-неизведанного когда ты даже в глаза не смотришь а только сразу на грудь точнее в груди и кажется что они смотрят в тебя но слава богу что ничего уже этого нет и что ты здесь и знаешь…». Знаешь, зачем я уезжаю? Нет, конечно, ты не знаешь, а ведь я выхожу замуж. Где-то там, где-то не известно где. Боишься спросить меня, сколько раз я видела этого человека? (Смеюсь). Ну да, всего лишь раз, ну и что – не могу больше здесь, не могу больше ходить вокруг родительского дома, как одинокая собака, которая становится волком, а не наоборот. Знаю, что ты понимаешь, и знаю, что уедешь сразу после меня. Да, налей еще кагора. Начинается дождь и вода льется прямо в наши бокалы. «…Знаешь Чи я тебя ненавижу ты знаешь так нужно порой видеть твое лицо ты такая красивая теперь и хочется целовать твои губы…»

                                                          Ну, целуй.

          И вот ты беспомощно прижимаешься к моим губам и что-то внутри вздрагивает, где-то в сердцевине живота, что-то пятнадцатилетнее, и я вскакиваю и тяну тебя за руку – пойдем. Но мы же не допили еще вино давай допьем и пойдем нет мы пойдем и будем пить его по дороге что случилось ничего все хорошо просто пойдем ну Чи нет пойдем пойдем. И я тяну тебя за рукав и ты поддаешься. Знаешь, Даня, мне кажется, он очень похож на тебя, и это страшно, страшно, страшно. Это не правильно. Мы идем назад очень быстро, я тяну тебя за руку; улицы, подъезды, мальчики и девочки, машины – все проносится, сминается в один комок, перестает существовать. И вот уже мой подъезд, ты обнимаешь меня и я ухожу, оставляя штопор в твоем кармане.

        P. S.: Даня, привет. Не знаю, где ты сейчас, но это так странно – он так похож на тебя. Его мысли, руки, его слова, манеры, шаг, его комната и даже общение с матерью. Мне кажется, он даже любит меня во сне так же, как ты мог бы любить. Только стержень другой. Что-то внутри другое. Но эта копия такая нелепая и такая правильная, что я схожу с ума. Думаю, я знаю, где ты. И когда мы встретимся снова, обещай, что так же будет кагор, хлеб и ночь. И надеюсь, не будет дождя. Мы ведь не греки, чтобы пить подкрашенную воду.

К списку номеров журнала «ЛИКБЕЗ» | К содержанию номера