АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Альберто Моравиа

Гроза Рима. Рассказ. Пер. Моисей Борода

 

Мне до умопомрачения хотелось иметь новые туфли. Они снились мне всё лето в подвале, в котором я снимал койку у привратника дома по сто лир за ночь.

Не то, чтобы я ходил босым – нет. Но лёгкие туфли на низком каблуке, которые мне подарили американцы, сносились, были уже почти без каблуков, в одной туфле образовалась прореха, из которой выглядывал мизинец, а другая раздалась от носки в длину и сползала с ноги как тапка.

Торгуя мелочью на чёрном рынке, разнося пакеты, бегая по мелким поручениям,  я мог как-то прокормиться, но денег на туфли, стоившие никак не меньше нескольких тысяч лир, я отложить не мог.

„Новые туфли“ стали для меня наваждением, чёрным пятном, которое преследовало меня всюду, куда бы я ни пошёл. Мне казалось, что без новых туфель я не смогу дальше жить, и порой, в отчаянии от того, что у меня их нет, что я хожу почти без туфель, я подумывал о самоубийстве.

Идя по улице, я смотрел на ноги прохожих или останавливался у витрин обувных магазинов, рассматривал, как заворожённый, выставленные там туфли, сравнивая их цену, фасон, цвет с теми, что были на мне, выбирал в воображении пару, которую хотел бы иметь.

В подвале, где я ночевал, я познакомился с неким Лоруссо, таким же бездомным, как и я, коренастым, приземистым курчавым блондином, ниже меня ростом. С первого взгляда на него я почувствовал зависть: неизвестно как, он приобрёл пару замечательных ботинок из толстой кожи, на высоком каблуке с подковками, со шнуровкой, двойной подошвой – из тех, какие носили офицеры союзников.

Эти ботинки были ему велики, и, чтобы они не спадали, он каждое утро вкладывал в них газетную бумагу – сколько влезало – и носил ботинки так. Мне же, бывшему выше ростом, они были как раз. Я знал, что и у Лоруссо есть мечта: он хотел иметь свирель; играть на ней он умел, поскольку до того, как попал в Рим, жил в горах с пастухами.

Говорил мне, что так, как он выглядит – маленький блондин с голубыми глазами, одетый в ветровку и штаны, подаренные ему американцами – он, имея свирель, мог бы ходить по ресторанам и зарабатывать кучу денег пением и игрой на свирели, так как знает много пастушьих наигрышей и других мелодий, которым научился, бегая у американцев на посылках.

Но свирель стоила дорого, так же дорого, как и туфли, или, может быть, ещё дороже. И у Лоруссо, который, как и я, зарабатывал по мелочам то тем, то другим, не было денег на покупку свирели. Как я о туфлях, он мечтал о свирели, и, не договариваясь, мы начинали наш разговор с того, что сперва я говорил ему про туфли, а потом он – про свирель. Но это были пустые слова – ни я не мог купить себе туфли, ни он себе свирель.

В конце концов, мы приняли по обоюдному согласию решение – на самом деле придумал его я, но Лоруссо немедленно с ним согласился, как будто всю жизнь ни о чём другом не думал: Мы идём к одному из укрытых от постороннего взгляда мест, в которых уединяются парочки, чтобы вдоволь наобниматься-нацеловаться, и внезапно обрушиваемся на од-ну из них.

К моему удивлению, Лоруссо оказался кровожадным – чего я в нём никак не предполагал, судя по его виду невинного пастушка. Он сразу стал с воодушевлением говорить о том, как он, набросившись на парочку, прикончит и мужчину, и женщину, и повторял, и повторял это „прикончить, прикокнуть, прикокошить“ – слова, которые он где-то, бог его знает где, слышал – с наслаждением, как бы уже видя тот миг, когда он кого-то на самом деле прикончит. В какой-то момент он, показывая мне, как он может кого-то прикончить, напал на меня, схватил меня за горло и сделал вид, что сейчас нанесёт мне массивным разводным ключом удар по голове. „Вот так я их ударю... потом вот так... и потом вот так – пока не прикончу обоих“.

Я очень нервный, поскольку как-то провёл целые сутки в подвале, под развалинами моего деревенского дома, пострадавшего от бомбёжки. С тех пор у меня может в любой момент задёргаться лицо, и тогда самая ничтожная причина может вывести меня из себя.  Я отбросил Лоруссо к стене подвала и сказал: „Убери лапы... коснёшься меня, даю тебе слово, что возьму этот ключ и убью тебя на самом деле“.

Потом, взяв себя в руки, я сказал: „Знаешь, кто ты есть? Болван необразованный. Ничего не понимаешь, настоящий болван. Не знаешь, что ли, что парочки, которые занимаются любовью под открытым небом, стараются скрыться от посторонних глаз? Иначе бы занимались этим у себя дома. Поэтому, если заставишь их раскошелиться, они не донесут, из страха, что узнает муж или узнает мама, что они занимаются любовью... если же ты их убьёшь, это попадёт в газеты, об этом узнают все, и полиция тебя, в конце концов, поймает... Нам надо сыграть агентов в гражданском: ´Руки вверх, вы целуетесь, не знаете, что это запрещено? Вы нарушили закон...´ Берём с них штраф за нарушение закона и уходим.“

Лоруссо, полный кретин, слушал это с открытым ртом, глядя на меня исподлобья – волосы росли у него и посреди лба – своими круглыми голубыми, похожими на фарфоровые, глазами. Выслушав, он сказал: „Да, но... мертвец лежит себе молча –  живому спокойнее.1

Кто его знает, где он услышал эту пословицу. Произнёс он её как попугай, без всякого выражения, также как он своё „прикокнуть“. Я ответил на это: „Не будь идиотом... Делай то, что я тебе сказал и заткнись“. На этот раз он не протестовал, согласился со мной в том, что мы будем делать, застав парочку врасплох.

В назначенный день, вечером, мы отправились на VillaBorghese2. Лоруссо положил в карман ветровки разводной ключ, а я захватил с собой немецкий пистолет, который мне дали для продажи, но которому я пока не нашёл покупателя. Из осторожности я его разрядил, подумав, что или дело удастся сразу, или, если всё сложится так, что я должен буду стрелять, лучше от этого дела вообще отказаться.

Мы пошли по аллее Galoppatoio – там на каждой скамейке сидело по парочке, кроме тех мест, где были фонари и много народа – как на улице. С этой аллеи свернули на ту, что вела к Pincio – одному из самых тёмных мест в парке; влюблённые парочки предпочитают это место, поскольку оно находится недалеко от piazzadelPopolo3.

На Pincio было по-настоящему темно: деревья закрывали свет немногих фонарей; парочек, сидящих на скамейках, было не сосчитать. На некоторых скамейках сидело по двое парочек, и каждая вела себя, как ей хотелось – обнимаясь, целуясь, совершенно не стесняясь присутствием другой, делавшей то же самое.

Лоруссо, у которого к этому времени прошла охота убивать – у него вообще легко менялись желания – видя целующиеся парочки, начал вздыхать, у него загорелись глаза, лицо запылало завистью. „Я тоже молодой, и когда вижу этих целующихся влюблённых, говорю тебе честно: если бы это было не в Риме, а на селе, я бы напугал мужчину так, чтобы он сбежал, а девице сказал бы: Ну, красавица, иди ка ко мне, я не сделаю тебе ничего плохого, ну давай, иди же к твоему Томазино.“

Идя в отдалении от меня по середине аллеи, он не стыдился всё время оглядываться на парочки, и при виде их высовывал толстый красный язык и облизывал им губы, как это делают волы; он хотел заставить и меня смотреть на парочки, разглядывать, как парни засовывали руки под платье девиц, а девицы, позволяя это делать, прижимались к парням как можно ближе. Я сказал ему в ответ на его приставания: „Идиот, кретин, хочешь ты твою свирель или нет?“

Он, глядя на очередную парочку на скамейке, ответил: „Сейчас я хочу девку... одну из этих, например, эту“ „ В таком случае нечего тебе было брать твой ключ и идти сейчас со мной“. Он же: „Да, так было бы, может быть, и вправду лучше“.

Идеи менялись у него легко. Идя по аллее и оглядываясь на парочки, он видел голые ножки девиц, видел, как те прижимались к парням, слышал звуки поцелуев и, может быть, этого ему хватило чтобы умирать от желания заняться любовью с какой-нибудь девицей. Меня же, когда я чего-то хочу, не так легко отвлечь: я хочу именно этого и ничего другого. Мне нужны были туфли и я решил заиметь их сегодняшним вечером, чего бы это ни стоило.

Мы шли по Pincio, от аллеи к аллее, от скамейки к скамейке, мимо статуй из белого мрамора, выстроившихся линией в тени деревьев. Место, пригодное для нашего замысла, всё не попадалось – мы боялись, что парочки на соседних скамейках нас увидят.

Лоруссо, по его обыкновению, уже отвлёкся мыслями на другое. Он уже не думал о любви – сейчас его внимание привлекли мраморные статуи.

„Что это за статуи, кто это такие?“ – спросил он вдруг. „Сам видишь“, ответил я, „что ты дурак необразованный. Это статуи знаменитых людей“. Он подошёл к одной из статуй, посмотрел и сказал: „Но эта – она ведь женщина“ „Значит, и она была знаменитой“.

Мои слова его, кажется, не убедили. В конце концов, он спросил: „Тогда, значит, если я стану великим, мне тоже поставят памятник?“ „Ну да, конечно... но ты?! – Ты никогда не станешь знаменитым“ „Кто это сказал? Предположим, что я стану ужасом Рима... прикокошу много народа, и газеты будут говорить обо мне... никто меня не поймает – и тогда и мне поставят памятник.“

Невольно, совершенно это не желая, я расхохотался – понял, почему идея стать ужасом Рима пришла ему в голову: пару дней тому назад мы с ним смотрели фильм, который назывался „Ужас Чикаго“.

„Прикончив многих, не становятся знаменитыми... Эти знаменитые люди не убили никого“. „А что они делали“ „Ну... писали книги.“

Мои последние слова его, почти неграмотного, видно уязвили. Он промолчал, потом произнёс: „Но мне хотелось бы, чтобы мне поставили статую... говорю правду – хотелось бы... Люди бы меня тогда вспоминали“ „Ты просто идиот, мне стыдно за тебя... нет смысла объяснять тебе что-то, напрасный труд“.

Ладно. Мы прошли немного дальше и подошли к террасе delPincio. У входа стояло несколько машин, люди вышли, чтобы полюбоваться панорамой Рима. Подошли и мы: отсюда был виден весь Рим, похожий на подгоревший до черноты торт, покрытый множеством тонких светящихся линий; каждая линия была улицей. Луны не было видно, но было светло, и я показал Лоруссо профиль купола дома святого Петра, тёмный на фоне звёздного неба.

Он на это: „Подумай, если бы я стал грозой Рима... все эти люди, все, кто живут в этих домах, думали бы всё время обо мне, ни о чём другом, а я“ – и он поднял руку в угрожающем жесте, грозя всему Риму – „я каждую ночь выходил бы и укокошивал кого-нибудь, и никто не мог бы меня поймать.“

„Ты настоящий идиот, тебе вообще нельзя ходить в кино... В Америке у них автоматы, машины, они организованы... Это ребята, которые занимаются таким делом всерьёз, а ты кто? Пастушонок, невежа с разводным ключом в кармане“.

Оскорблённый, он замолчал, потом произнёс: „Красивая панорама, это так, очень красивая, но я понял сейчас, что нам ничего не светит. Пойдём спать“. Я: „Что ты хочешь этим сказать?“ „Хочу сказать, у тебя пропала охота сделать то, что собирался, и что ты боишься.“

Он всегда так делал: Сам отвлекался на что-то другое, а потом обвинял меня в трусости. Я ответил: „Идём, кретин, я покажу тебе, боюсь я или нет.“

Мы шли теперь по тёмной-тёмной аллее по направлению к парапету, выходящему на улицу MuroTorto. Здесь тоже было множество скамеек, на которых расположились парочки, но мне по разным причинам стало ясно, что здесь то, что мы задумали, не пройдёт, и я сделал Лоруссо жест „пошли дальше“.

Продолжая путь, мы увидели парочку, сидящую на скамейке в совершенно тёмном и уединённом месте. Я уже решил „сейчас!“, но в этот момент невдалеке показались двое конных полицейских, и девица с парнем из страха, что их увидят, быстро удалились. Так, двигаясь вдоль парапета, мы пришли к той части Pincio, что выходит на виадук к MuroTorto4. Там расположен павильон, окружённый живой изгородью из кустов лавра, переплетённых колючей проволокой.

С одной стороны павильона есть небольшая деревянная калитка, которая всегда открыта. Я знал этот павильон, так как провёл в нём несколько ночей, когда у меня не было ни сольдо, чтобы заплатить за койку привратнику. Был он чем-то вроде оранжереи, с окнами, выходящими на виадук; внутри свалены садовые инструменты, цветочные вазы, ожидающие реставрации мраморные статуи, которым мальчишки обломали носы или поломали голову.

Мы подошли к парапету. Лоруссо сел на парапет и закурил сигарету. Сидел в свободной позе, вызывающе болтая ногами. Во мне вдруг поднялось такое отвращение к нему, что я серьёзно подумал о том, чтобы подойти и столкнуть его с парапета вниз. Он сделал бы сальто метров на пятьдесят, разбился бы не хуже яйца о тротуар MuroTorto, а я бы спустился и снял бы с него его замечательные ботинки, которые мне  так нравились.

От этой мысли меня охватила злоба: я понял, что обманывал себя, думая, что хочу убить Лоруссо из антипатии к нему; на самом же деле мотивом были эти проклятые ботинки, и был бы ли это Лоруссо или другой, мне было всё равно.

Но может быть, я бы и вправду сбросил его с парапета вниз, так как устал от нашего хождения и он сильно действовал мне на нервы – сбросил бы, если бы вдруг не возникли в темноте как две тени двое, идущие, прильнувши друг к другу: парочка. Они прошли вперёд – он, ниже ростом, чем она; лиц их я из-за темноты не разглядел.

У калитки девушка, как мне показалось, засопротивлялась, и я услышал его шёпот: „Зайдём“. Она: „Но там же темно“. Он на это: „И кто тебе что сделает?“ В конце концов она сдалась, они открыли калитку, зашли и исчезли за изгородью. 

Я обернулся к Лоруссо и сказал: „То, что нам нужно. Они вошли за изгородь, хотят остаться в покое. Мы же представимся им как агенты в штатском... скажем, что берём с них штраф за нарушение закона, и они выложат деньги“.

Лоруссо выбросил сигарету, спрыгнул с парапета и сказал: „Хорошо. Но девку хочу я“. Я опешил: „Что ты говоришь?“ Он повторил: „Девку хочу я... не понял?... В общем, с ней разберусь я.“ Наконец я понял, что он имеет в виду, и сказал ему: „Ты что, ошалел?... Агенты в штатском никогда не пристают к женщинам.“ Он на это: „А мне что за дело до того, пристают или не пристают?“

Голос у него был какой-то странный, как будто его кто-то душил, и хотя лица его я не видел, было понятно, что говорит он серьёзно. „В таком случае“, – тон мой был достаточно решительным – „мы не делаем ничего“. „Но почему?“ „Потому что нет... При мне женщин не трогают.“ „А если мне хочется?“ „Получишь, клянусь, пару пощечин, „

Мы стояли у парапета, нос к носу, ругаясь. Он: „Ты трус“, на что я: „А ты болван“. Он, взвинченный и озлобленный тем, что не может осуществить своё желание, сказал: „Хорошо, девку не трону... но парня прикокошу.“ „Но почему, идиот, почему?“ „Вот так – или девка или парень.“

Между тем время шло, я, в страхе, что другой такой случай не представится, сказал: „Ладно... если это будет необходимо... Но сделаешь ты это только, если я подам тебе вот этот знак“ – и я провёл рукой по лбу. 

Кто его знает, почему – может быть, оттого, что Лоруссо был просто глуп, он сразу принял моё предложение, сказав, что да, он согласен. Я заставил его повторить обещание ничего не предпринимать без моего сигнала. Мы открыли калитку и вошли в павильон.

С той стороны, где стоял я, у парапета, стоял трамвайчик; днём в нём запрягали ослика и катали детей по Pincio. В углу, между парапетом и калиткой, висел фонарь; свет его проникал сквозь забор и окна, освещая оранжерею.

В оранжерее стояло множество цветочных горшков, расположенных по размеру, а за горшками, прямо на полу, стояли мраморные бюсты; белые-белые и неподвижные, они выглядели забавно, как люди, высунувшиеся по грудь из под земли.

В первый момент я не увидел никого, потом же заметил, что парочка расположилась в глубине оранжереи, в тёмном углу, вдали от фонаря. Но на девушку часть света всё же падала, и я увидел её руку, свисавшую во время поцелуя – она выделялась белизной на фоне её тёмного платья. Со словами: „Кто тут? Что вы здесь делаете?“ я распахнул дверь.

Мужчина мгновенно с решительным видом шагнул вперёд; девушка – может быть, надеясь, что её не видно – осталась сидеть в углу. Юнец был низкого роста, с крупной головой, почти без шеи, с пухлым лицом, глазами навыкате и пухлыми губами.

Самоуверенный, неприятный тип – это я заметил сразу. Машинально я опустил глаза и посмотрел на его туфли. Были они новыми, американского типа, именно такими, какие мне нравились, на толстой подошве, простроченные так, как это делают для мокасин. Юнец не казался испуганным, и мне это так подействовало на нервы, что у меня задёргалось от тика лицо хуже, чем когда-либо до этого.

„Кто вы такие?“ – спросил юнец. „Полиция. Вы что, не знаете, что в общественных местах запрещено целоваться? Вы нарушили закон... А вы, синьорина, напрасно прячетесь. Пройдите вперёд.“

Она подчинилась, подошла и встала рядом с парнем. Была она, как я уже сказал, выше его ростом, стройная, изящная, в чёрной расклёшенной юбке, доходящей ей до колен. Красивая, с лицом мадонны, длинными чёрными волосами и огромными, серьёзно глядящими тёмными глазами, не накрашенная – если бы я не видел её целующейся, не поверил бы, что она может целоваться.

„Не знаете, синьорина, что целоваться в общественных местах запрещено?“ – произнёс я, стараясь придать моему тону серьёзность агента полиции. – „И потом, такая скромная девушка, стыдитесь... целоваться в темноте, в саду, как какая-то проститутка.“

Девушка хотела уже запротестовать, но её парень жестом остановил её, потом же, обернувшись ко мне, произнёс с явным чувством превосходства: „Ах, мы нарушили закон?... Покажите ваши удостоверения“. „Какие ещё удостоверения?“ „Свидетельство, подтверждающее, что вы действительно двое агентов полиции.“

Я подумал, что он, возможно, сам из полиции – это бы меня не удивило, учитывая мою несчастливую судьбу. Тем не менее, я произнёс угрожающим тоном: „Шутки в сторону... Вы нарушили закон и должны платить“.

Он быстро нашёлся, как какой-нибудь адвокат: „О какой плате идёт речь?“ – было видно, что он не боится. „Какие там агенты... агенты полиции с такими рожами? Он в такой ветровке и ты с такими туфлями? Вы что, меня за дурака держите?“

Услышав его слова о моих туфлях, стоптанных, бесформенных, какими они и были – туфлях, которые, конечно не могли носить агенты полиции – я взорвался. Вытащив из кармана плаща пистолет, я приставил дуло к животу юнца и сказал: „Ладно, мы не агенты... но всё равно выкладывай денежки, и без сцен.“

Лоруссо до этого момента стоял рядом со мной, не говоря ни слова, открыв рот – болван, каким он был. Но увидев, что я прекратил ломать комедию, он очухался и, поднеся к носу юнца разводной ключ, спросил его „Понял, нет? „Выкладывай деньги, если не хочешь получить этим ключом по голове.“

Вмешательство Лоруссо разозлило меня ещё больше, чем самоуверенность юнца. Девушка, увидев в руках Лоруссо разводной ключ, вскрикнула; я сказал ей со всей вежливостью – когда хочу, я умею быть вежливым: „Синьорина, не слушайте его... отойдите в тот угол, дайте нам делать то, что мы делаем“ „А ты“ - к Лоруссо – „убери твою железку“. Потом я обратился к юнцу: „Ну, выкладывай деньги, и поживее“.

Надо сказать, что юнец этот, каким бы он неприятным ни казался, вёл себя мужественно; даже и тогда, когда я приставил к его животу пистолет, он не выказал страха.

Он сунул руку в карман пиджака и достал бумажник: „Вот бумажник“. Я ощупал бумажник и положил его в карман; денег в нём, как я понял, было немного.

„Так, теперь давай часы.“ Он снял с руки часы и дал мне со словами: „Вот часы“. Часы были дешёвыми, со стальным корпусом. „Теперь дай мне авторучку.“ Он достал из нагрудного кармана авторучку: „Вот авторучка“. Авторучка была замечательной: американской, изящной формы, с закрытым пером. Больше я не мог у него ничего взять. Ничего, кроме его отличных новых туфель, которые мне с самого начала бросились в глаза. Он с насмешкой спросил: „Хотите ещё что-то?“

Я, не медля ни секунды, ответил: „Да, снимай туфли“. На этот раз он запротестовал: „Туфли – нет“. Тут я уже не мог себя сдержать. До последнего момента мне хотелось дать ему как следует по его неприятной, наглой роже, и я хотел бы посмотреть, какое это произведёт впечатление на него и на меня, если я это действительно сделаю. Вместо этого я коротко сказал: „Снимай туфли, и поживее, не валяй дурака“, и влепил ему свободной рукой оплеуху. Он побагровел, потом побледнел, и тут я увидел, что он может на меня броситься.

К счастью, девушка крикнула из угла, где стояла: „Да, Джино, отдай им всё, что они требуют“. Он, закусив губу до крови, пристально посмотрел на меня. Потом сказал „Ладно“, опустил голову, наклонился и стал расшнуровывать туфли. Он снял одну, потом другую, и прежде, чем дать их мне, с сожалением посмотрел на них: было видно, что туфли нравятся и ему. Без туфель он оказался очень низкого роста, даже ниже чем Лоруссо, и я понял, почему он купил себе туфли на такой толстой подошве.

Тут-то оно и случилось. Стоя в носках, юнец спросил меня: „Чего ещё хотите?... может быть, и рубашку снять?“ Я, с туфлями в руках, собирался уже ответить, что всё, больше ничего мы не хотим, когда у меня зачесался лоб. Маленький паучок, спустившийся по своей нити с потолка; я увидел его почти сразу. Я поднёс руку ко лбу, чтобы смахнуть паучка; Лоруссо же, идиот, думая, что я подаю ему сигнал, поднял свой ключ и нанёс юнцу сильный удар по голове.

Я услышал звук от удара – сильный, тупой, как будто ударили по кирпичу. Юнец повалился на меня, обхватив меня как пьяный, потом упал на землю кверху лицом; глаза его закатились так, что были видны только белки. Девушка истошно закричала и бросилась к нему, по-прежнему неподвижно лежащему на земле, зовя его „Джино, Джино!“.

Чтобы было понятно, каким идиотом был Лоруссо, достаточно сказать, что он при виде всего этого, занёс ключ над головой девушки, показывая мне глазами, что хотел бы сделать с ней то же, что сделал с парнем. Я заорал: „Ты что, спятил? Идём отсюда!“ И мы убежали.

Уже на аллее, я сказал Лоруссо: „Сейчас иди спокойно, как будто гуляешь... Глупостей наделал ты сегодня достаточно.“

Он замедлил шаг; я на ходу запихнул туфли в карманы моего плаща. Идя по аллее, я продолжил: „Нет смысла говорить тебе, что ты идиот... с чего тебе пришло в голову ударить?“ Он, взглянув на меня: „Ты мне подал знак.“ „Какой знак?... Это  был паучок, который упал мне на лоб“ „А я откуда мог знать... ты подал мне знак.“

В эту минуту мне хотелось его задушить. Со злобой я произнёс: „Ты настоящий идиот... Ты его, может быть, убил.“ Он сразу запротестовал как человек, которого оклеветали: „Нет, я его ударил обратной стороной... не остриём... Хотел бы убить, ударил бы остриём“

Я ничего не ответил – задыхался от охватившего меня бешенства; у меня так задёргалось лицо, что я должен был ухватить себя за щёку, чтобы прекратить тик. Он продолжил: „Видел, какая красивая девка была... я уже готов был ей сказать: давай, красотка, пойдём со мной... Может, пошла бы... Жалко, что не попробовал.“

Идя с самодовольным видом, он продолжал говорить о том, что хотел бы сделать с девушкой и как бы он это сделал. В конце концов, я сказал ему: „Вот что, заткни свою вонючую глотку и иди молча... Иначе я за себя не ручаюсь“.

Он замолчал; молча прошли мы Flaminio, набережную Тибра, мост и приблизились к piazzadellaLibertà5. Там, в тени деревьев, стояли скамейки, вокруг не было никого; от Тибра подымался слабый туман. Я сказал Лоруссо: „Присядем здесь... посмотрим, что нам удалось выручить... И потом – я хочу примерить туфли“.

Мы сели на скамейку, и первое, что я сделал – открыл бумажник и обнаружил, что там лежало две тысячи. Мы поделили их поровну, после чего я сказал Лоруссо: „Ты не заслужил ничего... но я справедлив... даю тебе бумажник и часы. Себе я беру туфли и авторучку.“

Он сразу запротестовал: „Нет, так не пойдёт... что это за делёжка? Где же твоё „поровну“?“ Я разозлился: „Ты сделал ошибку... будет справедливо, если ты за неё заплатишь. В общем, мы долго спорили и в конце концов пришли к соглашению: я беру себе туфли, а он – бумажник, авторучку и часы.“

Я сказал Лоруссо: „Что ты будешь делать с этой авторучкой... ты ведь и имени твоего написать не можешь“, он же на это: „К твоему сведению, я умею писать, я три класса окончил... А потом – такую авторучку, как эта, у меня всегда купят на piazzaColonna6.“

Я уступил ему авторучку – мне уже не терпелось выкинуть мои старые туфли, да и потом я устал от споров с ним, к тому же оттого, что я перенервничал, у меня заболел живот.

К моему разочарованию, туфли оказались мне малы; известно, что можно исправить всё, кроме туфель, которые жмут. И я сказал Лоруссо: „Послушай, эти туфли мне малы... Для твоей же ноги они как раз... Давай поменяемся... ты дай мне твои, которые тебе велики, а я отдам тебе эти, они и новее, и красивее твоих.“

Он присвистнул и с презрением в голосе произнёс: „Ах ты бедняга... пусть я и идиот, как ты говоришь, но не до такой степени.“ „Что ты хочешь этим сказать?“ „Хочу сказать, что время нам ложиться спать.“ С высокомерным видом посмотрел оно на часы юнца, и добавил: „На моих часах половина двенадцатого... а на твоих?“ Я не ответил ничего, рассовал туфли по карманам плаща и пошёл за Лоруссо следом.

Мы сели в трамвай, и всё время пути меня терзала несправедливость моей судьбы; я думал о том, каким болваном был Лоруссо, и о том, каким образом я мог бы сделать так, чтобы обменять мои ботинки на его.

Войдя в трамвай мы, по пути к нашему дому, продолжали спорить и, видя, что никакие доводы мне не помогают, я сказал ему молящим тоном: „Лоруссо, для меня эти туфли всё равно что жизнь... Без них я не могу больше жить... Не хочешь сделать это для меня, сделать это из любви к Богу.“

Мы вышли из трамвая и были сейчас на безлюдной улице, на другой стороне SanGiovanni. Он остановился под фонарём и стал с самодовольным видом выставлять ногу то так, то так, чтобы меня взбесить. „Хорошие у меня ботинки? Нравятся тебе, а?... Хочешь их иметь? Не выйдет – не отдам. Ту-ту-ту“, продолжил он издевательским тоном, „не было их у тебя и не будет“. Я прикусил губу и клянусь, будь у меня в этот момент пуля в пистолете, я убил бы его – не только из-за туфель, но и оттого, что не мог больше вынести его издевательств.

Так вот добрались до подвала, где спали. Постучали в окно; привратник, ворча, как всегда, открыл; мы спустились в подвал.

Там стояло в ряд пять коек, на первых трёх спал привратник и двое его сыновей такого же возраста, как и мы; на двух других – я и Лоруссо. Привратник с недовольным видом взял от нас плату за койки, погасил свет и лёг спать, а мы нашли в темноте наши койки и улеглись. Я, лёжа под лёгким одеялом, принялся опять думать о туфлях и наконец принял решение.

Лоруссо спал одетым, но я знал, что ботинки он снял и поставил на пол между нашими койками. Я мог бы в темноте встать, взять себе ботинки Лоруссо, оставить там, где они стояли, мои, и уйти – под предлогом, что мне нужно в уборную, которая находилась во дворе, у входа в подвал. Я думал, что сделать так было бы хорошо ещё потому, что если Лоруссо действительно убил этого человека в оранжерее, для меня было бы лучше не оставаться с ним. Лоруссо не знал моей фамилии, знал только имя, и если бы его арестовали, не смог бы сказать, что я там был.

Сказано – сделано. Я сел на постели, тихо-тихо наклонился и надел ботинки Лоруссо. Я начал уже их зашнуровывать, как вдруг на меня обрушился страшный удар: к счастью, я вовремя отшатнулся, удар задел лишь ухо и пришёлся в основном по плечу. Это был Лоруссо; в темноте он ударил меня своим чёртовым разводным ключом. От боли я потерял голову и ударил его кулаком куда пришлось. Он схватил меня за грудь, стараясь нанести мне ещё один удар своим ключом; мы упали и, борясь друг с другом, катались по полу каморки.

От шума проснулись привратник и двое его сыновей; они зажгли свет. Я кричал: „Убийца“, а Лоруссо орал „Вор“, привратник с сыновьями тоже кричали и старались нас разнять.

Потом Лоруссо ударил разводным ключом привратника – здоровенного мужика, взбесить которого ничего не стоило. Тот схватил стул и попытался нанести Лоруссо удар по голове. Лоруссо отбежал в глубину каморки, стал у стены и размахивая ключом, орал: „Ну ка, приблизьтесь ко мне, кто смелый. Прикокну всех, кто здесь находится... Я – гроза Рима!“ Выглядел он как ненормальный –  лицо покраснело, глаза вылезли из орбит. Тут я, совершенно вне себя, забыв об осторожности, закричал: „ Берегитесь, он только что убил человека! Он убийца!“

Короче говоря, в то время как мы пытались как-то остановить Лоруссо, орущего и размахивающего разводным ключом, один из сыновей привратника пошёл за полицией. И частично от меня, частично от Лоруссо полицейские узнали об истории с оранжереей. Нас арестовали.

В полицейском участке, куда нас привели, достаточно было одного звонка, чтобы установить, что именно эти двое совершили нападение на VillaBorghese. Я сказал, что это был Лоруссо, а он, может быть от полученных побоев, не отрицал. Комиссар: „Молодцы, что и говорить... Вооружённое ограбление и покушение на убийство.“

Но чтобы вы поняли, что за легкомысленный болван был Лоруссо, хватает его вопроса в первый же момент, когда он пришёл в себя: „Какой завтра день?“ Услышав, что это пятница, он, потирая руки от удовольствия, произнёс: „Ух, отлично, завтра в ReginaCoeli7 суп с фасолью“. Так я понял, что он был уже судим, хотя меня он уверял, что в тюрьме не был никогда.

Потом я посмотрел на мои ноги, и видя,  что у меня остались ботинки Лоруссо, подумал, что, в конце концов, я получил то, что хотел.

 

 

 

Перевел с итальянского Моисей Борода






1 Слышанную где-то пословицу Лоруссо переиначил на свой лад. Chimuoregiace, chivivesidà pace (илиChimuore, giace, echirestasidà pace) означает на самом деле  "мёртвых не воскресить, их родственники же постепенно утешаются, потому что их жизнь продолжается, и печаль об ушедшем с течением времени забывается (угасает в памяти) - см. https://www.riassuntini.com/significato-cosa-significa/chi-muore-giace-e-chi-resta-si-d-pace-cosa-significa.html. Прим. перев.



2 Расположенный на холме Пинчио (MontePincio - холм в северной части Рима, где распологается множество садов и вилл) ландшафтный парк ВиллаБоргезе - четвёртый по величине среди общественных парков Рима. Зелёные насаждения парка построены по типу итальянского сада (с множеством скульптур) и английского парка. В парке расположены фонтаны, небольшие озёрца, а также ряд музеев - напр. Галерея Боргезе.



3 Одна из самых известных площадей Рима; расположена у подножия Пинчио.



4IlMuroTorto - древняя стена в Риме, которая дает свое название аллее delMuroTorto, расположена между Пинчо и границей Виллы Боргезе.



5 Площадь на правом берегу Тибра



6площадь в центре Рима, названная в честь расположенной на ней колонны, воздвигнутой в ознаменование побед императора Марка Аврелия.



7 главная и самая известная тюрьма в Риме



К списку номеров журнала «МОСТЫ» | К содержанию номера