АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Наталья Крофтс

Не я

Наталья Крофтс родилась в 1976 году на Украине, в г. Херсоне. Окончила МГУ им. Ломоносова и Оксфордский университет. Публикации в журналах «Нева», «Новый журнал», «Новый берег», «Интерпоэзия», «Юность», и других. Английские стихи вошли в четыре британские поэтические антологии. Живёт в Австралии.


 


КУ-КА-РЕ-КУ


 


Когда мы ели петуха,


хрустели смачно потроха


с лучком из кладовой,


торчало крылышко горбом,


как парус в море голубом,


в кастрюле суповой.


 


Но мрачно хмурился мой дед,


и невесёлым был обед,


и в горло суп не лез.


Мы ели друга. Потому,


что песни нравились ему,


но петь нельзя в большом дому –


здесь вам, друзья, не лес.


 


А он плевал на палачей,


он петь хотел, не спал ночей –


и с часу или двух,


чтоб нам развеять грусть-тоску


он радостным «ку-ка-ре-ку»,


приветливым «ку-ка-ре-ку»


ласкал и тешил слух.


 


Но вот явился управдом,


и пенье обозвал вредом –


«В кастрюлю этих Петь!


Держите кошек и собак,


а петуха нельзя никак,


горластых нам нельзя никак –


нельзя ночами петь!»


 


Здесь можно спать, плясать гавот,


скандалить, ныть, растить живот,


собачиться до драк,


хамить и врать, хлестать вино,


быть с Чудом-Юдом заодно –


но петь у нас запрещено,


но петь нельзя никак!


 


…Сквозь слёзы я гляжу на суп.


Мне три. Я Петю не спасу.


Не прыгать петушку.


Но слышу я – сквозь боль и страх –


молитвой звонкой на ветрах –


да это ж я, сквозь боль и страх,


пою: «Ку-ка-ре-ку».


 


ГИМН В ЧЕСТЬ КАПУЧИНО


 


Горланят: «Мир жесток и глуп,


Кругом – гнильё да мертвечина,


За око – око, зуб за зуб».


Друзья! Под звук зловещих труб


Утопим беды в капучино!


 


О, чаша, пенный дар небес,


Мы злу найдём первопричину,


Решим, кто ангел здесь, кто – бес,


Кто с миром праведным – вразрез,


Кому – ни капли капучино!


 


Прогоним сон, зажжём умы,


Отбросим тусклые личины,


Средь хищных дум и злобной тьмы


От Колымы до Колымы


Пусть грянет вновь: «Рабы не мы!»


И – «Полконя за капучино!»


 


 


 


 


НЕ Я


 


1.


Злоба – крик,


плотоядный, пронзительный крик птерозавра,


затаившийся в птице, в спиралях её ДНК –


чтобы тонкою тенью тихонько пройти сквозь века –


и внезапно прорваться в холёное доброе завтра


из груди безобидной пичуги.


Так я чужака


привечаю и потчую, разулыбаюсь, растаю –


но внутри оживает свирепая, дикая стая –


первобытная стая в азарте кружит и визжит.


Ощетинились холки. Подкожное – бейте чужих.


И рука не желает открыться для рукопожатья –


будто чуждое племя напало на мой материк.


 


И всю жизнь я бегу. И никак не могу убежать я


от неистовой стаи. Туда, где бесследно растает


первобытная злость – плотоядный, пронзительный крик.


 


2.


Почти неслышно и невинно –


тревожно, тайно, в сердцевине –


но нарастая, как лавина


урчит несыто неприязнь:


«А ты – не я.


И ты – не я.


Не там живёшь, не так питаешься,


не тем героем стать пытаешься,


и шляпу носишь ты не так».


 


Нам ненависть черты корёжит,


и лица превращает в рожи.


Всего дороже нам – до дрожи –


своя, святая правота.


 


ПИСЬМО


 


Сквер завьюжила скверна


этих зябнущих дней.


Безысходность Инферно –


только здесь холодней.


В эти дни коронаций


и парадов-алле


жду тебя на Сенатской


у замёрзших аллей.


 


В эти дни коронаций,


в этот век миражей


мы с тобой на Сенатской


не встречались уже.


Но я помню: у кручи,


возведённой Петру –


сероглазый поручик


на декабрьском ветру.


И я помню метели


всех заснеженных дат.


Кто там – эти ли, те ли


победили тогда?


 


Память, как эмигрантам,


нам подбросит ломоть –


Анатолия Гранта


полыхающий мост,


сказки: «Шёл по Шпалерной –


и домой не дошёл»,


горечь дней и Фалерна,


леденящий крюшон,


крохи, крахи, кроваво-


красно крестный поход,


сплав из слизи и славы,


слёз, приказов «в расход».


 


Эра галлюцинаций.


Память шепчет: «Держи:


на застывшей Сенатской –


миражи, миражи».


Нам с тобой не угнаться


за безумием дней.


Жду тебя на Сенатской


между вечных огней,


в блеске иллюминаций,


у дворцов изо льда.


 


Жду тебя на Сенатской


в день – ты помнишь? – когда


наше дикое племя


бросит зло да ножи –


и раскрошится время,


и окончится жизнь.


 


 


* * *


Антиподное лето. Февраль от жары разомлел,


развалился, разнежился на эвкалиптовом воздухе –


словно ящерка, что под окном распласталась на ворохе


заскорузлой листвы. На прожаренной этой земле,


прокалённой, калеченой засухой, чёрной – но заново


выпускающей жизнь на смолистую, жжёную паль –


на земле этой южной удушливо-пряный февраль –


ни пролётки, ни слякоти – дарит несытое зарево


от пожаров-убийц. И ещё – золотистую синь


беззаботного пляжа, где шумно, и девочка пляшет


у останков рождественской ёлки. Раздет апельсин,


ароматное солнце. У берега – брызги и радуга.


Австралийский февраль – это жизнь. Он калечит и радует.


 


Что же, радуй, резвись. Буду ящеркой юркой лежать


на ладони у света, вдали от угара и сора,


даже зная – однажды сюда доберётся пожар –


и обнимет меня. Убаюкает. Может быть – скоро.

К списку номеров журнала «ВИТРАЖИ» | К содержанию номера