АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Борис Берлин

Зелёная лампа

Меня зовут Магда.

Магда из сумасшедшего дома.

То есть это, конечно, не совсем сумасшедший дом. Но мой врач говорит, что таким, как я, безопаснее всего именно здесь.

Магда. Магда…

Как я люблю свое имя. Я помню, как его произносила мама. И как его вышептывали любовники.

Как напевал его Вик.

А вот больше ничего не помню…

Доктор рассказал мне, что я работала в издательстве, что у меня есть муж и взрослый сын. И правда, иногда меня приходят навещать двое – пожилой и молодой, очень между собой похожи. Сразу видно – отец и сын.

Только я-то здесь при чем?

Я их не знаю. Или не помню – какая разница…

 

Это называется посттравматический синдром. Я упала. Шла и упала. Потому что скользко. И ударилась головой. Скажете, с каждым может случиться. Гололед. Да. Но случилось со мной. Вот только я и этого не помню.

Зато помню его, Вика. Еще больницу, конечно, но это уже потом. А вот – его…

Доктор говорит, надо записывать мысли, – все, что приходит в голову, тогда обязательно что–нибудь выплывет и, может быть, потянет за собой остальное.

А я вот думаю, может, потому и забыла, что это остальное, не главное. Его-то ведь я не забыла…

Каждую осень я сижу вот так на веранде и слежу за тем, как падают листья. Кружась и приникая к земле, словно в поцелуе. Так же и я приникаю к настоящему, которое почти целиком уже и прошлое. О будущем я не думаю, потому что оно – это настоящее, и он, Вик. Все прочее – остальное и за…

…Круг света от зеленой лампы. Стол. Мы напротив друг друга – Вик и я. Лицо в лицо, и я ловлю его мысли. Уже целых тридцать лет назад…

 

Я смотрю на нее и забываю свой возраст. И все остальное забываю тоже. Только ее лицо в круге света и пальцы, без конца наматывающие прядку волос… Она поднимает глаза и застает меня врасплох – каждый раз. Ее глаза бездонны, как Марианская впадина. Однажды я сказал ей об этом, и она засмеялась – только и всего. Только и всего…

И я снова утыкаюсь в капеллу Роншан…

 

Странно… Я могу молчать рядом с ним часами. И чувствовать себя на двадцать лет старше. А ведь все совсем наоборот: старше – почти на тридцать – как раз он. И ему уже сорок шесть.  И он почти мой отец…

– Скажи… А почему ты все время разглядываешь в своих альбомах одно и то же? Одни и те же чертежи, фотографии? Я давно обратила внимание – каждый раз одни и те же. У тебя там даже закладки обтрепались. Или вот этого здания или еще одного. Вернее, церкви, да? И все. В них есть что–то особенное?

Он поднимает голову, и я вижу его губы с вертикальной складкой-ложбинкой на нижней. Потом он морщит лоб и произносит:

– Наблюдательная ты…

У него недовольное лицо, и он хочет казаться серьезным, но мне смешно, я-то ведь знаю его как облупленного. На самом деле он готов сейчас заурчать от удовольствия.

– Мне вдруг стало интересно, правда, скажи.

– Ну, это… Ты ведь знаешь, как настраивается музыкальный инструмент? Гитара, скрипка… А эти чертежи, эти фотографии настраивают меня. Чтобы я был готов сыграть ту мелодию, которая во мне, понимаешь? Которую я должен исполнить. Не зря ведь архитектуру называют застывшей музыкой. А эти два здания, как камертоны, мои, личные. Я смотрю на них, и мой мозг, мое восприятие настраиваются определенным образом. Вот и все.

– Расскажи мне про них, а? Что это? И почему именно они?

Он глядит на меня несколько секунд, потом вздыхает и говорит:

– Вот это, то, что ты видишь, это капелла Роншан. Маленькая католическая церковь во французской деревне, только и всего. Архитектор Ле Корбюзье, тоже француз. А вторая – церковь неподалеку от Москвы, на реке Нерли. Она так и называется – Покрова на Нерли. Двенадцатый век. Я не знаю, почему именно они. Не могу сказать. Хотя… Ну, вот, послушай. Это, конечно, только мое восприятие, но ведь ты об этом и спрашиваешь, да?

Я киваю. Оно-то мне и нужно – его восприятие.

– Роншан – странная церковь. Совершенно непохожая на церковь вообще. Совсем. Ни на какую. Когда приближаешься, она выплывает на тебя из зеленого луга, как корабль. Луг, лес и вдруг – корабль. Белый. Сначала даже не понимаешь, что это. Что это – дом. А потом вдруг осознаешь, что так оно и есть – это не дом, как дом, как церковь, как что-то еще, ну… привычное, то, что вписывается в твои представления, соответствует ожиданиям. Это – врата куда-то в над… Ты входишь вовнутрь, и на тебя смотрит Бог. И свет. И ты чувствуешь воздух и Бога в себе…

– Ты красиво рассказываешь. А та, другая?

– Покрова на Нерли – совсем другое дело. Можно сказать, что Роншан и она антиподы.

– Почему?

– Потому что она как раз соответствует всем канонам православной церкви. Абсолютно традиционная архитектура, традиционный выбор места – на берегу реки, как и большинство православных церквей. Все, как везде. Но не как везде, потому что это – церковь-женщина.

– Не понимаю, – я смотрю ему в глаза, слежу за его губами, слышу его голос, и все во мне…

– Я и сам не понимаю, – Вик ухмыляется. – И никто не понимает. Если бы понимали, смогли бы построить еще такую же. Но вот не построили… У нее уникальные по совершенству и изысканности линии. Она проста до гениальности. Понимаешь, все совпало, пропорции, природа вокруг. Она вся – простота, покой и нежность. И вера. Церковь-женщина…

– А я?

Этого я не сказала…

 

Каждую минуту, все время, жить невозможностью любви.

Не помню, когда это началось. Или делаю вид, что не помню. Или не хочу вспоминать. Или делаю вид, что не хочу вспоминать…

 

… Они плавали вдоль берега и незаметно оказались около гряды камней, выступающих из воды метрах в семидесяти от нас, – Магда и кто-то из ее подруг. Мы даже не поняли сначала, что происходит – две девчонки просто играют, плещутся, размахивают руками. Потом я услышал ее крик:

– Вик!!!

Мы успели. Их, конечно, побило о камни, но могло быть гораздо хуже. Могло быть. А крика, кроме меня, не слышал никто…

… Я несу ее исцарапанное тело, и она обнимает меня за шею. Глаза дикие. Прижимается и дрожит – вся. Потом, уже лежа на расстеленном полотенце, пока я промываю ее раны пресной водой, вдруг разжимает ладонь и шепчет:

– Гляди, что я нашла…

На ладони маленькая круглая раковина нежного розового цвета, похожая на ухо.

– Правда, похоже? – она отбрасывает в сторону мокрую прядь волос и показывает мне ухо.

И мне начинает жечь глаза, словно в них попала соль.

И запах моря – от ее тела.

С влечением можно бороться. Как бороться с нежностью, которой – задохнуться…

 

Я до ужаса несовременна. У меня мало подруг и много книг. Я не пробовала наркотики, но исподтишка покуриваю. И боюсь, что об этом узнает Вик. Он меня опекает, и мне это нравится. Чувствовать на себе его взгляд, ощущать его беспокойство и видеть, как он хмурится, если что-то не так. Он думает, что знает все лучше меня, и я не мешаю и слушаюсь, как маленькая. Знаете, почему? Мне просто хочется его слушаться. Вот просто…

Даже факультет мне выбрал он. Интересно, мы так и будем молчать весь вечер?

 

– Вик! Вик, пойдем в кино. Или погулять и в кафе, а? И дождь уже кончился.

Он качает головой, даже не глядя на меня.

– Нет, сегодня не могу. Завтра, с самого утра, мне нужна свежая голова, а после прогулок с тобой там путаница, – он качает головой и снова погружается в свои чертежи.

Я иду ва-банк.

– Меня звал Макс, а я не пошла…

– Куда?

– Да в кино же, в кино!

– А-а-а-а…

– Вик, а он тебе как?

– Кто?

– Да Макс же!

– Э-э-э… А я его видел?

– Он заходил к нам на прошлой неделе. Мы вместе пили чай.

– Ну, я… не помню.

Врет. Он все помнит. Все и всех. Он моих ухажеров знает и оценивает огого как.

Раз говорит, что не помнит, значит, не очень. И шансов у Макса, стало быть, минус ноль. Но, в общем-то, он и мне не так, чтобы… Честно говоря, мне они все – не так, чтобы. Потому что…

«Ну чего я упрямлюсь? Время ведь не остановить, и этот вечер тоже. И себя. Или себя можно? И ближайшую тысячу лет – по обе стороны от зеленой лампы…»

– Ну, хорошо, идем, – я встаю из-за стола.

Она визжит от восторга и бросается мне на шею. Я кружу ее, не касаясь руками. Главное – не касаясь руками…

Мы сидим плечо к плечу, и я ничего не вижу. Что-то там мелькает на экране, Магда иногда хихикает, а я чувствую ее узкую ладонь в своей, и у меня совершенно пустая голова. Она говорит, что у меня теплые руки. Вот как…

Ужинать я увела его в кафе. У меня был особый расчет: во-первых, не надо будет посуду мыть, а во-вторых, у меня к нему разговор – серьезный, а в кафе разговаривать легче.

– Все-таки очень вкусная у них лазанья.

Вик пожимает плечами.

– Что ты хочешь, итальянцы всегда знали толк в еде.

– Вик…

– Что?

– Ничего…

Он замирает на секунду с поднятой вилкой и смотрит на меня.

– Ну, говори, говори, я же вижу, что-то у тебя…

– У меня проблемы с учебой.

– Продолжай, –  и он возвращается к еде.

– Я не справляюсь.

– Угу.

– Ну что ты угукаешь?

– А что мне прикажешь делать?

– Мне нужен совет, а не ругачесть…

– Я уже давно тебя не ругаю.

– Как же… Ты просто так смотришь, что мне стыдно.

Я смотрю на нее и… Господи, дай мне сил…

Чтобы скрыть смущение, я делаю вид, что подавился, и начинаю судорожно кашлять. Магда похлопывает меня по спине, и я с трудом успокаиваюсь – цирк да и только.

– Ты взрослая, Магда. Ты умная. Если ты не справляешься, значит, тебе неинтересно. Это я настоял, чтобы ты пошла на этот факультет. Значит, есть и моя вина. Скажи, чего ты хочешь, и мы поступим, как ты хочешь. Можно перейти на другой  или…

 

Чего я хочу… Иногда мне кажется, что я не хочу ничего. Просто сидеть вот так и говорить, говорить…

Я знаю его лицо до мелочей. Его губы с ложбинкой на нижней. Его спокойные руки. Его плечи и его походку. Его дыхание. Запах его одеколона и его пота…

И как он морщится. Я знаю его женщин. Он никогда не приводит их домой, но меняется его запах и его взгляд. Едва-едва, неуловимо. Становится чуть более рассеянным.

 Тогда я бешусь.

Это никогда не длится больше месяца, да и случается нечасто. Но я – бешусь...

Вот как сейчас, потому что он спрашивает, чего я хочу.

А я не могу ему сказать. Потому, что все сказано уже так…

И так ясно…

Уже поздно, и мы идем домой. Он ведет меня за руку.

Перед сном я прихожу пожелать ему спокойной ночи. Он по–прежнему сидит нал своими чертежами. Прямые плечи, аккуратный затылок.

– Вик…

– Что?

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, заяц…

Мы никогда не целуемся. Даже обычный чмок в щеку – никогда.

Я просто подхожу сзади и обнимаю его за плечи. Прижимаюсь щекой к его щеке и замираю. Вик не шевелится. Молча ждет, когда я уйду, и я понимаю, что мешаю.

– Вик…

?..

– Мама смотрит на нас. Видишь?

 Он едва заметно кивает. И молчит…

Фотография на столе, прямо перед глазами – темные волосы, счастливые глаза… Мама… Моя мама и его – Вика – жена. Его женщина. Они поженились, когда мне было десять, и я все помню. И как они смотрели друг на друга – тоже. Потом она умерла, а мы остались.

Прошло уже целых пять лет.

Мне восемнадцать. И каждый час, как день, каждый день, как год, я живу невозможностью любви.

Ах, эта зеленая лампа между нами, которая всегда…

Ее звали Тирца. Она была моей женой три с половиной года. Последние пять с половиной месяцев – неоперабельный рак поджелудочной железы. Это не лечится.

Каждый день я благодарю ЕГО за каждый день с ней. Каждый день я проклинаю ЕГО за каждую минуту ее страданий.

Последнее слово, которое она уже не смогла произнести. Только одно слово. Одно имя – Магда… Потом она просто закрыла глаза и  перестала дышать.

Мне понадобилось целых четыре года, чтобы научиться умирать от нежности к ней. И с этим – жить.

 

На то Рождество я заболела.

Озноб, температура под сорок и жуткий выматывающий кашель. И тупая боль в груди. Воспаления легких мне только и не хватало. Да еще двустороннего, крупозного.

Три дня я почти не помню, все было, как в тумане. На четвертые сутки, ночью, я проснулась, вся насквозь мокрая от выступившего пота. И сорочку, и меня можно было отжимать. Но грудь уже не болела, и хотелось есть. Вик лежал рядом со мной, поверх одеяла, одетый, и дремал. И огромная луна прямо в окно…

…Он обтер меня всю насухо и переодел, а потом принес бульон. А еще потом я забралась к нему подмышку и уснула. До утра.

Наша первая ночь вместе…

Та ночь… Она болела очень тяжело. Конечно, ее лечили и все такое, но три дня она была почти без памяти. Я совсем не спал эти дни, все время рядом с ней, сон – урывками, не раздеваясь. На четвертую ночь я проснулся от яркого лунного света в окно и увидел ее глаза. Она растянула губы в улыбке и прошептала:

– Есть хочу…

Я принес ей бульон, она поела немного и уснула, прижавшись ко мне.

И ничего не случилось.

Кроме  счастья, которое – рядом…

А потом…

Она снова пошла учиться, вернулась в университет, и жизнь пошла, как обычно. Через какое–то время появился… он. Все было, как раньше, только ночами мы почти не спали – ни она, ни я. Я прислушивался через стенку к ее шагам, скрипу половиц или створок шкафа. К ее покашливанию, и как она негромко напевает себе под нос. Через полгода Магда переехала к нему. Еще через год они поженились. Я сам подвел ее к нему и вложил ее руку – в его.

Назавтра, накануне моего отъезда, когда уже стемнело, она пришла ко мне в спальню. Села на постель и взяла мою руку. Потом улеглась поверх одеяла, прижалась, и мы уснули. Посреди ночи я проснулся. Ее уже не было. И хотя мы по-прежнему не сказали друг другу ни слова…

Много лет я ни разу не оставался с ней вдвоем, наедине. Ни разу…

У них родился сын, и вскоре они переехали в другой город. Я навещал их раз в год, всегда на Рождество.

Она не приходила ко мне больше никогда.

Потом позвонил ее муж, и я приехал. В то утро выпал снег. Мне сказали, что она никого не узнает. И я подошел к ней, и взял за руку, и погладил по щеке. И она, как была, с закрытыми глазами, произнесла:

– Боже мой, наконец-то…

 

Я многое забыла из прошлого – почти все. Зато я знаю все про будущее. И жду первого снега. С первым снегом он приедет и заберет меня отсюда. И я сразу увижу его следы – темные проталины на белом покрывале. Завтра…

– Магда, девочка моя, я пришел.

– Вик, Вик, Вик…

– Видишь, все, как ты хотела – первый снег, – посмотри за окно.

– Да-да, я знаю, я знала, что ты придешь именно сегодня.

– Конечно, милая, я ведь тебе обещал, помнишь? Сегодня я заберу тебя отсюда. Теперь мы можем жить вместе, понимаешь?

– Да. Я ведь так долго этого жду. Всю жизнь…

– Мы оба, любимая. Всю жизнь мы жили вместе – я и ты – невозможностью любви…

– И мама…

– Да, моя хорошая, она всегда была с нами – ты ведь помнишь.

– Скажи, а я все еще нравлюсь тебе?

– Конечно. Ты моя самая желанная. Моя любимая…

– Тогда уедем поскорее, ладно?

– Магда!

– Что?

– Скажи, а как твоя память?

– Т-с-с-с, не спрашивай. Никогда не спрашивай того, кто любит и кого любишь ты. Просто люби и позволь любить себя. Беда придет сама, радость надо суметь выняньчить и вырастить…

– Хорошо, я сделаю все, как ты скажешь.

– Я так давно не была дома. Вик, а можно я тебя о чем-то попрошу?

– Ну, конечно.

– Тогда обещай мне. Обещай мне жить долго. Ведь ты – моя жизнь, и если не станет тебя…

– Не беспокойся обо мне. Я буду жить, пока живешь ты, у меня просто нет другого выхода, правда? Я ведь должен заботиться о своей дочке, о своей Магде.

– И еще…

– Да?

– Я хочу… Я хочу снова сидеть напротив тебя. И чтобы стол и зеленая лампа посредине. И ты рассказываешь мне про Роншан и ту, другую, церковь-женщину…

– Покрова на Нерли.

– Да, про нее. И круг света от зеленой лампы…

 

… – Ты, кажется, что–то говорил о невозможности любви?

 

К списку номеров журнала «Литературный Иерусалим» | К содержанию номера