АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Борис Берлин

Париж наощупь

 

 

Вид с Монмартра обескураживает.

Будто ты птица, а летать забыла.

Стоишь на горе – вниз уходят голые деревья, солнце путается в их обмороженных кронах, стреляет в тебя солнечными зайчиками из окон веселых домов, расставленных кое-как и случайно.

И слава богу – совершенно нет ощущения старины, а только шумная здоровая молодость и краски, краски, краски...

Будто все художники мира встретились и смешали свои палитры.

Совсем как мы с тобой.

То, что путешествие это неизбежно, стало ясно в самом начале нашего знакомства.

– Вы любите Париж? – спросил ты меня.

– Безумно, – ответила я, не задумываясь, еще не обернувшись, еще не понимая, с кем говорю.

А когда обернулась и поняла...

Первый раз я оказалась в Париже лет десять назад, мы тогда еще и знакомы не были. Всего четыре дня, но...

Не вернуться в Париж было невозможно, а  возвращаться стоило только  с тобой.

И мы – вернулись. Голодные, истосковавшиеся по ласке, бездомные влюбленные. И было нам – нет, не хорошо.

Счастье…

Иногда я боюсь силы своего чувства. Нашего чувства. Потому что оно – одно на двоих. Потому что безответная любовь никогда не сравнится по своей силе с любовью взаимной, когда бьет током ежесекундно.

Бесконечное короткое замыкание…

 

– Вы любите Париж?

– Безумно.

– А я вот, знаете, – нет. То есть, не то что не люблю... Не знаю его. А ведь невозможно любить то, чего не знаешь, правда? Как вы думаете? – он смотрел на меня в упор и вроде даже сердился.

– Способны ли вы полюбить что-то или кого-то, не имея о нем представления?

– Пожалуй, нет, – и мне вдруг стало ужасно весело.

– Ничего смешного я не сказал. Но улыбаетесь вы... Я вас приглашаю на чашку кофе и обязательно с пирожным, и не рассказывайте мне про фигуру – вашу я оценил. Одно пирожное вам не повредит.

Я молчала и глядела на него. И ждала продолжения. Не хотелось ничего, даже кофе с пирожным. Только стоять вот так, глупо улыбаться и слушать, слушать, слушать…

Это и было короткое замыкание.

Не дождавшись моего ответа, он просто взял меня за руку и повел вниз – в буфет.

Мы сели за самый дальний столик. Он снял очки, подышал на них, протёр носовым платком, на удивление шелковым и цветным, просто вытащил его, как фокусник из нагрудного кармана, а потом спрятал – будто и не было ничего. Затем снова водрузил свои очки на переносицу, – это позже я узнала, что без них он почти ничего не видит, – и принялся разглядывать меня в упор.

Я изучала его руки и молчала.

Мне всегда было интересно рассматривать не только предметы искусства, а и то, чем они сделаны. Чем сделаны шедевры, понимаете? Разве это не удивительно – небольшая ладонь, длинные пальцы, темные волосы... Эта рука при помощи нехитрых повторяющихся движений создала нечто, чему суждено пережить и ее, и ее обладателя надолго. Истлеет кожа, кости рассыплются и превратятся в прах, а полотно с вроде бы небрежными, грубыми пятнами красок, нанесенными неумелыми мазками, или бурый обломок гранита странной формы, со временем, как дорогое вино, только поднимутся в цене.

– Вы левша? – спросила я.

– Да. А как вы узнали?

– Ваша левая рука… Она будто живет сама по себе.

– Вот как. А что еще вы можете обо мне сказать?

– Вы ужасный зануда. Самоуверены, но не с женщинами. Живете один, но не одиноки. Обычный набор гения.

– А почему вы решили, что я гений?

– Я… Просто увидела ваши работы.

– Вы кто?

– Я? Счастливая женщина…

– Счастливые не кричат на каждом шагу, что они счастливы.

– Я и не кричу. Я сказала только вам и по секрету.

– Зачем?

– Мне вдруг стало страшно.

– Из-за меня?

– Может быть. Мне показалось...

– Что? Говорите.

– Что я не так уж и счастлива на самом деле. Знаете, человек доволен уловом до тех пор, пока не увидел, какую рыбу вытащил из воды его сосед.

– И как ваш последний улов?

– Я... Мне... Этот вопрос слишком в лоб. А мы все еще держим дистанцию.

– Вы так думаете?

– Мне так кажется.

– А если я вас поцелую?

– Вы лишь узнаете мой вкус.

– Для художника это немало.

– Иногда единожды попробовать – значит пристраститься.

– А вы любите... пробовать?

– Очень. Но об этом нам тоже рано говорить.

– А нельзя ли презреть условности и сразу же перейти к делу?

– К чему торопиться? Прелюдия – это праздник.

– Так говорят женщины, не знавшие настоящего счастья. А вы сказали, что счастливы.

– Вот как? Еще немного, и я начну вам верить.

– У вас просто нет другого выхода.

– Это я уже поняла.

– И?

– Мне немного странно. Непривычно. Но чрезвычайно интересно.

– Для начала совсем недурно.

И он наконец, соизволил отвести глаза от моего тела и сделать заказ.

Мы пьем обжигающий, крепкий черный кофе, и…

Вот что, давайте я вам его опишу.

Средних лет, примерно до сорока пяти (потом я узнала, что ему сорок восемь). Невысокий, подвижный, живой. Нависшие брови, упрямые скулы, бритый череп почти идеальной формы. Глаза за стеклами очков глубокие, зеленые, с ухмылкой.

Мальчишка, сильный, уверенный в себе мальчишка.

В общем, совершенно не мой тип. Ничего аристократического, богемного. Ничего рокового. Держится нахально – талант.

 

Совершенно тривиальное задание редакции: обзорная статья о выставке и интервью с автором. И вдруг…

– Ну, и что там про Париж?

– Париж? Его можно описывать словами всю жизнь, но лучше приехать и потрогать самому.

– Потрогать… Почему вы сказали потрогать, а не посмотреть?

– Но вы же скульптор.

– И?

– Для вас главным должно быть осязание, прикосновение. Мир – на ощупь. Я ошибаюсь?

– Не задавайте вопросов, продолжайте.

– Понимаете, в ваших работах чувствуется жизнь. Они – теплые. Не камень, не металл, не глина – мир такой, какой он есть, но и такой, каким его видите вы.

– А вы?

– Та скульптура, около которой вы меня…

– Мебиус?

– Да, кольцо Мебиуса. Она ведь страшная, эта скульптура. Полная безысходность, правда? Замкнутый мир, из которого не…

– Не совсем, выход там все-таки есть. Ведь…

– Да-да, я увидела и поняла. Единственный выход, конечно, – любовь.

– Конечно.

– Вот как вы умеете…

– Я умею… многое.

– Не сомневаюсь.

– А жаль.

– Почему?

– Тогда я заставил бы вас поверить.

– А так?

– Так… Все произойдет гораздо стремительнее.

– И вам заранее скучно?

– Нет. Нет... Это не скука, это – предвкушение.

– На нас оглядываются.

– Это потому, что вы красивы.

– Нет, это потому, что вы скандально известная личность. А я… Я такая, какая есть.

– Ваше тело умеет говорить. Мы с ним уже…

– Может быть…

– Нет, вы не знаете. Вы абсолютно точно не знаете. Но я вам покажу, я вас – раскрою…

– Раскроете?

– Да, как бутон. Бутон орхидеи.

Той ночью я не смогла уснуть…

 

Статью я назвала: «Гений – один из нас».

Я описала его в подробностях, таким, каким его видели и хотели видеть, к какому привыкли и о каком говорили. И скрыла то, что предназначалось только мне, – его магнетизм. Им я не хотела делиться ни с кем. Да и какое они все имели к этому отношение. Ведь сходила с ума от одного ощущения его близости только я. Просто не может быть, чтобы и все остальные…

Я попалась к нему на крючок.

Теперь – лишь бы не сорваться.

 

Про Париж я могу говорить часами, про своего любимого – бесконечно. Короткое замыкание длиною в жизнь. Я предупреждала…

 

– Кто ты?

– ???

– Ну, кто ты по профессии? Чем ты зарабатываешь на жизнь?

Я поглядела на него с испугом и на всякий случай отодвинулась.

– Я… журналистка, мне тридцать восемь. Замужем. Одеваться?

Он захохотал и поцеловал меня долго и влажно в ямочку у основания шеи. Ямочке стало тепло.

– Ты меня удивляешь. А я давно не удивлялся…

– Удивляю? Но чем?

– Беззащитностью.

– Хм. Я даже очень…

– Да знаю, знаю, господи. Молчи. Молчи. Смотри мне в глаза. Ты видела мои руки? Видела – я наблюдал за тобой, ты часто на них смотришь. А теперь ты их почувствуешь. Сейчас ты всего лишь глина, запомни. Моя мягкая и податливая глина. Материал. Я тебя – леплю. Вот так… Так… Да… Ты никогда не сможешь забыть мои руки. Других таких нет, глупышка, поняла? Других таких…

Дальше я уже ничего не слышала. По-моему, я просто потеряла сознание…

 

Я оказалась в каком-то заколдованном пространстве. Куда бы я ни шла, чем бы ни занималась, с кем бы ни разговаривала, – повсюду мне чудился его голос, его глаза, его прикосновения.

А самое главное, я знала совершенно точно, он испытывал то же самое.

Это встречается крайне редко – абсолютная принадлежность. Почти всегда мы хотим получить гораздо больше, чем отдаем. Но если, отдавая себя снова и снова, ты видишь, ты уверен, что тебя хотят все больше и больше…

Это и есть настоящее чувство. Не подделка и не каприз. Потому что какой смысл притворяться перед самим собой… 

Мы были так заняты друг другом, что просто не оставалось времени испугаться будущего. Наверное, это и есть счастье – кто знает…

 

Мы не анализировали, не думали про потом, не строили планов. Жили – от встречи к встрече. А они случались все чаще, были все безумнее, и наконец нам стало понятно, что мы никогда не сможем друг к другу привыкнуть.

 

– Я подумал… Знаешь, все-таки хорошо, что ты замужем.

– Не знаю. А почему ты?..

– Иначе бы нам пришлось пожениться.

– Это плохо?

– Мы бы долго не протянули.

– Ты правда так считаешь? Но почему, я не понимаю. Думаю, ты бы меня не бросил никогда, я – тем более. Никакой скуки, привычки, рутины. Круговорот наслаждения – творчество и страсть. Такого просто не бывает, единственно вот поэтому.

– Да нет же, нет. Я не об этом. Мы бы долго не протянули в самом натуральном смысле. Мы просто бы умерли от излишеств.

– Каких излишеств, милый?

– Понимаешь, эта совместная жизнь… Осознание того, что ты находишься рядом со мной всегда, каждую секунду, вот протяни руку, и… Я бы тебя когда-нибудь задушил. От желания, от невозможности проникнуть еще глубже, от того, что ты вся в моей власти.

– Но я и так вся в твоей власти.

– Да… И это сводит меня с ума. Делает слабым и сильным одновременно. Я знаю, что могу получать тебя, когда хочу, как хочу, больше и изощреннее, чем могу представить себе в самых сокровенных… Ох… Если бы я тебя не встретил, я бы тебя вылепил. Я бы лепил тебя всю жизнь… 

 

Париж случился зимой, на исходе декабря.

Ты пришел и принес билеты на самолет и фотографию гостиницы. Трехэтажный, довольно старый особняк. Герань на подоконниках. Два крайних окна справа, на последнем этаже. Ты указал на них и сказал:

– Это наши окна. На четыре дня и четыре ночи. Тебе надо только сказать «да»…

И мы оба уже…

Дома я сказала… На работе тоже сочинила историю. Неважно. По-моему, окружающие чувствовали мое безумие и что сопротивляться невозможно. Они и не сопротивлялись.

Все вышло слишком легко. Слишком – легко…

 

– Сам бог за нас.

– Да, я тоже все время об этом думаю.

– Мы с тобой всегда думаем одинаково, всегда…

– Мы просто одно целое, и я уже не удивляюсь.

– Расскажи мне про Париж.

– Это невозможно. Словами – невозможно. Когда ты увидишь его, окажешься в нем – задержи дыхание, коснись, почувствуй его кожей – на ощупь. И он подарит тебе поцелуй души, французский поцелуй. И всё. Это случается со всеми.

 

…Мы улетели. Мы улетели налегке. В самолете мы шептались, хохотали и тайком трогали друг друга, как подростки. Аэропорт и такси я не помню, первое осознанное воспоминание – огромное дымчатое зеркало в лифте и мои счастливые глаза. Потом, уже в номере, его склоненное над моим лицо. А к тому, что я теряю сознание, мне уже не надо было привыкать.

 

– По-моему, это воробьи.

– Ага…

– Парижские воробьи. Слышишь, они чирикают по-французски. С прононсом.

– И грассируют – тоже.

– Я голодна.

– Еще бы, столько проспать.

– Это потому, что…

– Я тебя совсем замучил, бедняжка.

– Наоборот, это я тебя. Совершенно забыла, что ты уже…

– Что?

– Мужчина в возрасте. Не мальчик…

– А ну-ка… Ты у меня… Во-о-от…

– О-о-о-хх… да, да… милый мой… ну-у-у… да-а-а-а…

На третий день мы вышли в город…

 

И настал – Монмартр.

Не появился, не возник – настал. Как праздник, как рождественский подарок, как чудо. И неважно, что случится потом, этот пронизанный солнцем город, небо над ним – навсегда. Уже навсегда…

– Помнишь нашу первую встречу?

– Конечно, разве об этом надо говорить?

Мы сидим в кафе, внизу, у подножья, и пьем кофе. На тонком блюдце передо мной крохотный бисквит.

– Ты тогда спросил про Париж – почему?

– Это трудно объяснить. Можно сказать, что ты мне его напомнила.

– Но ведь ты же никогда здесь раньше не был. Или?..

– Я – нет. Я нынешний – нет. Наверное, есть какая-то генная память, что ли, что-то сродни дежавю, но из прежней жизни. У меня нет другого объяснения.

– И что же это было точно, скажи…

– Твоя шея. Ты стояла ко мне спиной, волосы забраны высоко, и совершенно открытый, беззащитный затылок. И детская шея. Ужасно детская шея… В эту секунду я понял про тебя все. Ну, почти. Твою слабость, твою уязвимость, а особенно – твою нежность. И не ошибся…

– Хорошо. А – Париж?

– Я подумал: где-то я ее уже видел. Уже трогал. И увидел нас в мастерской и себя у станка. Руки перепачканы глиной, и я даже помню то, что мне никак не давалось, ускользало…

– Правда? В самом деле? Ну, скажи, интересно, угадаю я или нет?

– Нет, маленькая хулиганка, ты не угадала… Я имею в виду линию плеч. Понимаешь, когда они опущены от бессилия страсти. Когда ты вся безвольно повисаешь в моих руках. Она никак не хотела мне даваться. И это был – Париж…

– Знаешь что? Мы здесь не случайно.

– А мы вообще – не случайно.

И еще целый один день впереди…

 

Иногда бывает и так, раз – и темно. И смысл жизни, как и она сама, течет, течет сквозь пальцы, застывает на ресницах каплями дождя, а может, просто – от огромного парижского солнца сквозь неровную линию домов – слезятся глаза…

И наш последний день – в Париже.

Когда мне говорят, что Париж уже не тот, что в кафе не видно настоящих парижан, что на улицах грязно, и шумно, и суетливо…

У каждого в сердце есть свой Париж. У тех, кто в нем не был, – тоже, хотя они сами об этом даже не подозревают.

Мой не отобрать никому.

 

…просто шли, держась за руки, и целовались. И вот, открыв после очередного поцелуя глаза, я увидела веселую витрину китайской чайной лавки. Цветные бумажные драконы улыбались и шевелили хвостами. Они смотрели на нас так лукаво и настойчиво...

– Давай зайдем, а? Хочешь? – и ты потянул меня за собой вовнутрь.

Там было тепло и сумрачно, зато – запахи… Незнакомые, необычные, они плыли и обволакивали, и сулили. В глубине, на газовой горелке попыхивал тяжелый чугунный чайник, а хозяйку – старую, сгорбленную, с молодыми черными глазами – мы поначалу даже не заметили.

…Зеленый чай, сушеная малина, бергамот – она суетилась вокруг нас, бесконечно кланяясь, с прилипшей к её пергаментному лицу такой же пергаментной улыбкой, и повторяла:

– S’il vous plaît, monsieur… S’il vous plaît, madame…

Ах, мой милый, люби меня всегда…

Мы вышли, унося с собой две одинаковые чашки с крышками, белые, с тонкой китайской росписью по бокам.

– На будущее, – сказал ты мне, – на будущее…

Господи, помоги мне выжить. Счастье – это ведь так больно…

– Это брют. Ты любишь брют?

– Я люблю тебя, – я говорю это в первый раз в жизни.

– Конечно, – ты улыбаешься и щуришь глаза. – Без любви ничего не случается.

– А что должно случиться?

– Когда даёшь цветку название, теряется запах. Что бы ни случилось, оно – прекрасно…

В гостиницу мы вернулись, покачиваясь и взявшись за руки. Париж смотрел нам вслед.

Утро началось с птиц и дворников.

– Вы любите Париж?

– Безумно…

 

С тех пор, как мы вернулись, прошел год. Я не видела тебя ни разу. Как я…

Впрочем, про это неинтересно. И вот – письмо, обычный конверт, твой почерк. Я так боюсь его открывать…

«Здравствуй, моя маленькая.

Поверь, мне непросто писать эти строки. Пожалуй, так же, как тебе их читать.

Всю жизнь главным для меня была работа. Собственно, она и была моей жизнью. Моим безумием, наркотиком, моей радостью, всем. Все, что кроме, – в том числе и женщины, – проходило мимо. Оно было только средством и никогда целью. Я всегда только брал, наполнялся живой влагой этого кроме и забывал, быстро и безболезненно. И возвращался в мастерскую, к моим работам.

Ты первая и единственная, нарушившая это равновесие, эту формулу моего бессмертия: тело – глина – вечность.

Ты смогла стать чем-то большим, чем все, что было – до.

Ты ведь знаешь, у каждого из нас есть предназначение. Я исполнял свое легко и с радостью, пока не повстречал тебя.

Ты затмила собой всё, и я испугался. Что эта маленькая, слабая, хрупкая женщина с поющим телом и счастливыми глазами, умеющая так принадлежать… Ты понимаешь. И я – ушёл, молча.

С тех пор я не создал ничего. У меня внутри – пустота. Вернее, меня преследует все время одна и та же мысль, одна и та же картина: твое тело в моих руках и безвольная, поникшая линия плеч. Я ее вижу, чувствую, мне понятны сплетения мышц и ток крови, я смогу это сделать, но… Дело за малым – мне нужна ты. Не для того, чтобы стать еще одной моделью или просто еще одной. Ты и сама это знаешь, правда? Мне нужен твой Париж, его улицы, его воздух, его запах. И его прикосновение. Я хочу его ощутить. Ведь что такое скульптура, как не любовь, которой можно коснуться, удержать в ладонях, любовь – на ощупь.

Я не прошу прощения, ибо не виноват.

И я знаю, что ты поймешь, ведь ты – часть меня.

Скажи, ты все еще любишь Париж?»

Из конверта выскальзывают два листка и, кружась, как листья, падают на пол. Я их поднимаю и всматриваюсь в них. Это непросто, потому что наконец пришли слезы. Два маленьких листка, два билета в Париж. На сегодняшний вечер.

Дата возвращения – прочерк.

Господи, только бы раньше времени не потерять со…

 

К списку номеров журнала «Литературный Иерусалим» | К содержанию номера