АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Борис Берлин

Два рассказа из цикла «Право на возвращение»

ПТИЦЕЛОВЫ

 

 

Как позволить себе говорить о любви?

Не просто абстрактно – рассуждать мы все мастера, а о своем, о том, что внутри и живет в тебе двадцать четыре часа в сутки без перерыва на обед. И не просто живет, а так и рвется наружу, как фонтан, как гейзер, и говорить об этом – о любви – хочется, потому что это – как спасение собственной жизни, иначе – затопит с головой…

Вот, например, – птицу поймать…

Птицу поймать непросто, но еще сложнее – решить, что с ней делать…

Любоваться, треньканье слушать и с руки кормить – да, пожалуйста, но только она в клетке, чуть приоткроешь дверцу – не дай бог, улетит. Да и треньканьем наслаждаться – в лесу, на свободе, совсем другое дело. Приручить – много сил и времени на это уходит, но опять же гарантии никакой – пролетят мимо братья, сестры, любовники, упорхнет от тебя – лови, попробуй…

А еще можно так сильно ее желать, что взять и съесть. Только это больно быстро выходит – пять минут, и все удовольствие. И уже не услышишь никогда…

 

…Колечко, которое я присмотрел, было, не то что бы шикарным и очень дорогим, но необычным и запоминающимся. Как раз, как она любит. Вот завтра вытащу из кармана и коробочку с ним на открытой ладони прямо ей протяну. Она, конечно, мне на шею, а я в глаза ей посмотрю и замуж позову.

Выходи, скажу за меня…

Только вот, замужем она уже, такое дело… Да и вообще, банально это все: одну клетку на другую…

И не согласится она – на клетку-то. Ей бы, птичке моей, летать всю жизнь. Куда ей снова замуж. И потом, быт. Любовь наша хрустальная, не для того мы ее так бережем и лелеем, от постороннего глаза укрываем, чтобы р-р-раз, и окунуть с головой во все эти мерзости бытовой неустроенности и серости семейных будней – вот тебе, ешь, ешь.

Она мне:

– Макароны не забудь купить и яйца. А то, кроме пива, толку от тебя…

Я ей:         

– Ты вчера вон еще юбку купила, зеленую, и кофточки… две. И так уже в шкафу места нет, скоро в холодильник складывать начнешь…

Нет. Не хочу.

И она не захочет.

Муж у нее музыкант, когда–то в оркестре играл. Она рассказывала: талант был редкий, каких мало, альтист. И альт у него был дорогой очень, особенный, чуть ли не «Вильом» или «Альбани». Но – пить стал. Дальше вам ничего объяснять не надо, правда ведь? Сами все понимаете. И еще он на двенадцать лет старше ее, так что же вы хотите… Она говорит, что косится он на нее в последнее время, словно догадывается. И не разговаривает почти…

А у нас уже год почти, представляете? Год счастья, не семейного, а обычного, человеческого, почти каждый день. Когда счастье – и каждый день, вы такое видели?  Абсолют, понимаете…

…Дело не только в сексе, с этим как раз все нормально. Ну, то есть – улет… Но об этом я не хочу и не буду, это только наш с ней секрет и формула блаженства. Только ради этого уже стоило родиться, чтобы такое познать и испытать…

Я о другом – об Абсолюте. О поисках его. О том, как жить в одном городе – врозь и вместе сразу, без быта, без боли, без усталости друг от друга… Ну, вот любовь – нетто, понимаете…

 

… Подарю колечко и скажу:

– Просто так, любимая, просто так. Во имя нашей любви…

Хотя… А как же это она мужу дома объяснит, колечко–то мое? Может, нашла… Конечно. А что? Что в этом такого – нашла. Повезло человеку один раз в жизни. Ну, вообще-то, не один. Но речь не об этом.

Зато как ловко сидеть будет у нее на пальчике. Как она его теребить будет, так и сяк поворачивать, вспоминая обо мне…

 

…Оказывается, когда бьют в лицо, не по лицу – от любви, а – в лицо и «за дело», это ужасно больно и унизительно.

И унижение это настолько страшное, что слезы – не соленые даже, а горькие, и не льются, а брызжут – мгновенно. Вот – удар, как взрыв и – жар. Кожа, мякоть, кости – впечатываются, врезаются в тебя. Нет, не так. Ты сама – врезаешься – в себя, чтобы – убить – себя же… И – горячо, и горькие горькие слезы…

Только это и помню – жар и горечь. И унижение…

Потом пришла боль, а все остальное – просто перестало быть…

 

Муж пришел с цветами.

Молчал. Ушел. Цветы лежали на подоконнике, пока не завяли совсем.

Любимый мой приходил – поникший, понурый. Не надо, милый, не надо. Это просто плата. За любовь. За наш Абсолют. Ведь за все надо платить, ты же знаешь, правда? Хороший мой…

И пусть. И пусть…

 

…Просто ты не знал, как сладок быт, когда вместе, если – любовь. Не знал. Боялся узнать… Ну, да я тебя научу.

Я ведь, если чего сильно захочу… А если что не так – ну, мало ли, что в жизни случается, то…

Только не в лицо, любовь моя. Только не в лицо…

…А колечко – бог с ним. Бог с ним, говорю, с колечком.

Перед тем, как ударить, он его с пальца у меня сорвал и отшвырнул. Закатилось оно куда-то. Наверное, за футляр от альта его. Найду. Не тревожься. Потом найду, ты не беспокойся, не надо. Главное – не в лицо…

 

…Я навещаю ее по субботам. Раз в месяц. Уже целый год

Чаще никак не получается. Работа, то-се…

К тому же, женщина у меня теперь. Познакомился у друга на свадьбе, вот уже два месяца вместе.  Расписаться собираемся. А после еще труднее будет выбираться.

Да и не узнает она меня…

 

 «…закрытая черепно–мозговая травма, в результате удара тупым предметом. Перелом нижней челюсти. Множественные кровоподтеки».

Это я в истории болезни увидел. Не понимаете? Сначала он ее – в лицо, а потом – по голове. А лицо у нее было… Как же это можно было – в лицо…

 

В отделении у нее весь персонал, нянечки там, сестры – женщины, она привыкла к ним, а тут санитар один из мужского отделения зашел случайно. Искал он кого-то или что – не знаю. Наверное, показалось ей… И невысоко вроде, второй этаж, люди вон с такой высоты падают и – ничего… А она – прямо о ребро тротуара, тем же местом…

– Только не в лицо, – кричала…

 

А колечко мое только один раз и примерила. Вот…

 

БЫТЬ БОГОМ 

 

– Остановка сердца! – старшая сестра кинулась к дефибриллятору.

Это произошло тридцать секунд назад.

У меня есть шесть с половиной минут, чтобы спасти его жизнь. Именно через это время мозг Однорукого – умрет.

Шесть с половиной минут – до его смерти…

Само взрывное устройство было не очень большим и тяжелым – обычный термос, набитый взрывчаткой по самую пробку, и самодельный детонатор. Основной вес приходился на ржавые гвозди, гайки, болты и просто куски металла, которые должны были разлететься при взрыве, увеличив количество жертв многократно. Все это вместе весило килограммов пятнадцать и оттягивало его плечи и лямки старого, штопаного-перештопанного рюкзака.

Он даже спросил у Инженера, что будет, если они не выдержат и все это упадет на землю, прежде, чем он доберется до цели. Выводя провода к нему под куртку и закрепляя их на груди, тот ответил: 

– Аллах велик. Положись на него и не сомневайся. Сегодня ты станешь шахидом, забравшим жизни неверных…

 

В реанимации семь коек, у каждой своя история, часто свое прозвище. У тех, кто на них лежит, иногда – тоже.

У этого – Однорукий.

Моя команда обступила  его и ждет указаний…

 

Оживлять – такое занятие… В общем, если получается, чувствуешь себя немного богом.

Получается где-то – пятьдесят на пятьдесят… Ну и, конечно, все зависит от слаженности действий. Указания, больше похожие на приказы, – все двигаются быстро и ловко, больной розовеет – одно удовольствие так работать…

 

…60 секунд…

– Шеф, мы готовы… Шеф!

Шесть минут до его смерти…

 

Он хорошо знал дорогу. Много раз видел ее на экране монитора и слушал объяснения Инженера.

Как не вызвать подозрений.

Как дойти до цели.

Как затесаться в людскую толпу.

Произнести слова молитвы.

Замкнуть цепь.

Взрыва не произошло…

 

Он лежит у нас уже три недели. С того самого дня…

Ну вы помните, целых два дня все газеты и все теле- и радиопрограммы только об этом и говорили.

Кто-то первый произнес или написал: «террорист-неудачник». Бомба взорвалась у него в руках, никого не убило – повезло, только одна женщина ранена осколками в живот. У самого оторвало правую руку, а также – многочисленные проникающие осколочные ранения лица и туловища.

      Только одна женщина…

 

…Времени уже не было, он это знал и сделал все, как научил Инженер. Недаром он так старательно тренировался. Он все запомнил, и руки сделали все сами.

Правая – в карман, там самодельная граната…

Левой – за кольцо, и…

Рывок!

Пять секунд…

Кругом люди, но даже те, кто близко, не успевают понять. Спокойные глаза и спокойные лица… А вот эта, она совсем рядом, с цветным пакетом в руках, смотрит на него с удивлением, не понимает тоже…

– Аллах акба-а-а-ар!!!

 

…Ее привезли в шоке.

Широко открытые глаза, сухие губы и развороченный живот.

Когда ей расцепили руки, увидели пластиковый пакет, а в нем – иссеченные осколками, окровавленные распашонки и смешной детский розовый комбинезон с заячьими ушами на капюшоне.

– Это… для… Настеньки… – прошептала она и, наконец, потеряла сознание.

 

Я не знаю, почему не сдетонировал основной заряд, почему не разлетелась острая и ржавая смерть, которой был набит его рюкзак, почему не погибло, не осталось сиротами и вдовами еще множество людей. Им – повезло.

Не повезло только ей…

…90 секунд…

Пять с половиной минут до его смерти…

 

Его привезла следующая «скорая» минут через двадцать. Кто-то в толпе все-таки догадался наложить жгут… Крови он потерял столько, что, несмотря на переливание и жидкости, почки отказали уже на следующий день.

Они лежали в соседних палатах…

 

Утренний обход всегда начинался с нее.

Девочки-медсестры готовили ее к обходу с особенной заботой – она была чисто вымыта, руки и  ноги смазаны смягчающим кремом, а каштановые волосы аккуратно расчесаны.

Шок. Сепсис. С каждым днем ей становилось хуже.

Ее навещали родители и девочка лет семи – старшая дочь. Не помню, как ее звали. Младшая – та самая, четырехмесячная, оставалась дома, ее не привозили ни разу…

Муж оставил ее еще до рождения второго ребенка. Может, и приходил, не знаю…

Заканчивался обход всегда одинаково.

Я подходил к кровати Однорукого. Смотрел в медицинскую карту.

 – Жизненные показатели в норме…

Потом бросал своему помощнику:

 – Закончи здесь без меня…

Я знаю, что было дальше.

Тот перепоручал Однорукого молодым врачам. А те, скорее всего, – медсестрам.

Антибиотики, жидкости, диализ… Стандартное лечение. Вот только… Понимаете, мы всегда полагаемся на себя, на больного и на судьбу. И делаем для этого все необходимое. А с ним – только на судьбу, Ни того, ни другого не встретишь ни в одной истории болезни…

Вчера в четыре часа она умерла.

Однорукий вскоре пошел на поправку.

 

А сегодня, еще и обход не начался, и вдруг старшая медсестра крикнула:

– Остановка сердца!

И вот мы – вся команда – сгрудились у кровати Однорукого.

Что-то там заклинило – в его недовзорванном организме, – и сердце остановилось.

Я должен его спасать…

…120 секунд…

Пять минут до его смерти…

 

– Командуй, ну!!!

– Шеф! С вами все в порядке?

 

Со мной-то в порядке.

Только меня со вчерашнего дня мучают вопросы.

Каково этим двум пожилым людям, в одночасье ставшим стариками, – хоронить дочь?

Кто будет провожать старшую в школу? Давать ей с собой завтрак?

Кто купит Настеньке комбинезон с заячьими ушами?

И еще много других вопросов, на которые у меня нет ответа…

 

Пять минут…

Чтобы еще раз попытаться на несколько минут стать богом.

Знать бы только – что сам Он хочет от меня – на этот раз…

Самое страшное – какое бы я не принял решение в эту секунду, я буду проклинать себя за него – всю оставшуюся жизнь…

– Адреналин!

 

 

К списку номеров журнала «Литературный Иерусалим» | К содержанию номера