АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Анатолий Николин

Женщины невозвратимой поры. Рассказы

Три повествования, такие разные… Первый, «Вечер на Брокене», рассказывающий о молодежной вечеринке, отсылает нас к немецкой легенде о горе Брокен, где ведьмы справляли шабаш. Рассказ внутренне напряжён и удерживает читательское внимание до самого конца...

Второй рассказ, несмотря на кантовскую цитату, повествует о самых противоречивых чувствах в человеке.

А третий, на мой взгляд, самый интересный, держит читателя в напряжении до последних строк, до конца совершенно неожиданного.

Таков небольшой, но важный вклад А. Николина в его антологию любовной лирики.

Инна Иохвидович

 

 

 

«…о женщинах невозвратимой поры, без которых не было бы и этой поры…»

  Борис Хазанов


ВЕЧЕР НА БРОКЕНЕ

 

 

«… потому что слово обладает не только кинетической, но и потенциальной энергией», — говорил ему я — мы прогуливались с приятелем по широкому школьному коридору, и разговор у нас шел о литературе.

Мимо пробегала стайка девушек из буфета.

Она поймала концовку фразы и бросила на меня взгляд, полный любопытства.

Берусь утверждать, что начало любви — чувство эстетическое.

Звали ее Света Яковлева, школьная кличка «Яшка», мы с ней одноклассники.

Была ранняя осень. Перед началом занятий — было еще по-летнему тепло и солнечно — гурьбой толпились у большой и широкой — «потемкинской» — лестницы.

Девочки бойко щебетали поодаль. Одной рукой она опиралась на парапет, окаймлявший цветник, а другой поправляла на лбу каштановую прядь.

 Моцарт влюбился в Констанцию Вебер за ее голос. Я полюбил Свету за ее руки — белые, с темными волосиками. Их я любил больше, чем ее самое — крупную девушку с красивым ртом и припухшими губами.

В день ее рождения, 2 октября, я решил с ней объясниться

Вечеринка, пока я бродил по усыпанным желтыми листьями улице и придумывал прочувствованную речь, была в разгаре. В гостиной четырехкомнатной квартиры ковры были свернуты и вынесены в коридор, а у широкого окна белел уставленный блюдами стол.

Гости, парни и девушки, кружились под звуки магнитофона.

Было несколько незнакомых лиц: коренастая, смешливая Валя, двоюродная сестра Светы, и девушка лет двадцати, Нина.

Нина была сестра школьного красавца и лучшего чертежника — ему прочили карьеру инженера-конструктора — Саши Данилова.

Саша, тонкий, ломавшийся от худобы паренек, почему-то отсутствовал…

«Дорогие гости, прошу к столу!» — провозгласила именинница.

Она была возбуждена от вина, танцев и всеобщего внимания .

« Я хочу сказать, — поднялась Валя. — Все поздравления уже сделаны. Хорошие слова сказаны. Но я хочу еще добавить.

Валя раскрыла праздничную открытку с цветами, присыпанными специальной пудрой, и, улыбаясь и поглядывая на именинницу, стала зачитывать:

Пускай мы видимся нечасто,

Тебя я часто вспоминаю, друг.

Пусть будет над тобой не властно

Ни время, ни неверность бурь...

 

Долго и звучно Валя декламировала стихотворное поздравление. В нем было все: и любовь к «ненаглядной сестрице», и сетования по поводу редких встреч. И просьба не забывать любящих родственников...

 — Я счастлива, — растрогалась Света. — Предлагаю тост за друзей...

Дверь отворилась, на пороге показался светин отец. Невысокого роста, упитанный и осанистый профессор Металлургической академии, доктор наук Гений Николаевич Яковлев.

 Благодаря отцу, Свете место в академии после школы было обеспечено, и все ей завидовали. Ей не нужно было, как нам, мучиться на вступительных экзаменах и гадать — прошел ты по конкурсу или не прошел. Все у нее расписано на годы вперед: школа, аспирантура, защита диссертации, работа на кафедре... Замужество за перспективным молодым ученым, семья, дети...

«Благодарю вас, молодые люди, — склонил седую голову Гений Николаевич, — за оказанную нам честь. Мы с женой будем рады, если праздник получится на славу...»

Его появление и речь были встречены аплодисментами и криками «браво».

 «Речь Цезаря произвела на Сенат неизгладимое впечатление», — усмехнулась Нина.

Она не ела, не пила, — лишь откусила ломтик торта с клубникой.

За столом мы оказались с ней рядом.

«Почему вы не едите? И не пьете. Положить вам салат?»

«Спасибо. Я сама».

«Вы не очень приветливы…»

«Вы курите? Молодые люди в вашем возрасте тайком курят».

«Курю».

«Тогда пойдем на лестничную площадку, — перешла на «ты» Нина. — И хорошенько подымим. Здесь все такие воспитанные…»

На лестнице было полутемно и сыро. Пахло кошками, и в разбитое окно тянуло запахом сухих листьев и прибитой пыли.

Мы курили, глядя в разные стороны.

«Обними меня, — глухо попросила Нина. — Я понимаю, это не делается по приказу. Но, может, ты хочешь?..»

Она отбросила сигарету и потянулась ко мне.

От нее пахло вином, губы были липкие от торта, и целовать ее было приятно.

«Нас могут увидеть».

Она помотала головой и увлекла меня вниз.

На площадке было темно, и на подоконнике, о который она опиралась, белел след от перочинного ножа: «Саша + Света»...

Все произошло быстро, как будто она заранее готовила операцию по моему совращению.

Едва мы оправились, как внизу раздались шаги и голоса.

По лестнице поднимались двое.

— Вы из одиннадцатой? — спросил рослый юноша. Распахнутый ворот рубашки открывал крепкую, сохранившую летний загар, шею.

В руках он держал букет хризантем.

Другой был маленький, курчавый, с веселой, добродушной улыбкой.

Мы не успели ответить, как распахнулась дверь, и выбежала Света.

— Сержик, любимый! Как я рада!..

 «Сержик» целовал ее и радостно фыркал.

Я смотрел на них безучастно: было досадно, что они перегородили лестницу….

За столом Нина молча цедила вино.

Музыка играла, гости танцевали, а мы сидели и молчали.

«Нина, разве я тебя обидел? Ты даже не смотришь на меня».

«Ты пьяненький, поэтому так говоришь. Эти слова ты приготовил для другой. Но она тебя игнорирует. Вот ты ко мне и прилип. Решил, что за неимением гербовой можно писать на простой. А я не простая. Думаешь, я тебя люблю? Как бы не так! Ты мне нужен для другого. Нужно было отвадить тебя от этой… — закурила она.

«Как это — отвадить?»

«Чтобы ты перестал о ней думать. Для этого есть только одно средство... Я и Сашку так вылечила...

«Брата? Зачем?!»

«Сашка был влюблен в Светку. А она с ним играет, как с тобой. То глазки состроит, то позволит себя поцеловать. И все ему нашептывала: ты лучший, ты гениальный... Когда мужчина в нее влюбляется, она теряет к нему интерес. Это женщина-вампир. Она питается чужой любовью. Она и тебя сделает калекой. Как Сашку. Парень не есть, не пьет, все у него из рук валится... Мама консультировалась у психиатра, у него серьезные проблемы...

«Эта мерзавка, — осушила стакан вина Нина, — решила собрать своих доноров. Как ведьма на Брокене»,

«Ты преувеличиваешь…»

«Как? — переспросила Нина. — Как еще она может себя поздравить? Соберет вас всех и перессорит. Смотри, — стала загибать она пальцы. — Позвала Сашку, тебя, студентика с цветами, его друга, Вовку Варнакова...

«Он тоже?» — удивился я.

«Тоже, тоже… Здесь настоящий Брокен, — глазах ее вспыхнули и погасли. — Чем сильнее вы ненавидите друг друга, тем для нее лучше. Она от этого получает удовольствие. Вы никогда от нее не отвяжетесь...»

«Сашку я не пустила. Отдалась ему, а ключ унесла с собой. Тебя тоже обесточила. Остались Вовка и студент. Ну, — крупно затянулась Нина, — с ними я разберусь позже...

«Ты сумасшедшая! — поднялся я…

 

Вскоре выяснилось, что Нина Данилова действительно психически нездорова. Перед новогодними праздниками ее упекли в Желтый дом. Иногда отпускали домой, как солдата на побывку, а потом снова запрягали на лечение. Там она, кажется, и умерла.

Света вышла замуж за студентика и уехала в другой город.

А я все не мог забыть Нину. Как она стояла спиной ко мне на лестничной площадке с вырезанной ножом на подоконнике детской надписью: «Саша+Света»…

Сашка, ее брат и наш одноклассник, отправился в психушку следом за сестрой. Это у них по отцовской линии. Я их отца немного знал: плотный, низкорослый человек, тренер по классической борьбе. В прошлом известный спортсмен…

Тренер он был хороший, человек спокойный и молчаливый. Ничем не болел, душевными расстройствами не страдал. Припадки безумия одолевали то ли дедушку, то ли прадедушку — Даниловы об этом не распространялись…

Сашку я встретил, когда вернулся из аспирантуры в Москве.

Я ехал в троллейбусе на завод, где у меня уже была лаборатория.

Было лето. Сашка восседал на месте кондуктора. Был он без рубашки, в брюках на подтяжках и в бейсбольной кепочке.

Я долго соображал, подойти к нему или отвернуться.

На следующей остановке он сошел, и когда вечером я возвращался домой — семьи у меня нет, и дома меня никто не ждал, — Сашка сел в тот же троллейбус. Важно занял привычное место и, выходя, подмигнул мне и похлопал по освободившемуся креслу:

«Садись, Шурик, оно твое…»

 

…И ЗВЕЗДНОЕ НЕБО НАД ГОЛОВОЙ

 

Коля Монахов подмечал некоторые странности и подозрительные совпадения в жизни. Но потом забывал о них, пока не встретил Таню.

Краеведческий музей, где он работал младшим научным сотрудником, был полон молодых, очаровательных сотрудниц. Они без умолку болтали по телефону, ворошили на столе кипы бумаг и книг, весёлой стайкой бегали в обеденный перерыв в буфет, а потом с важным видом подкрашивали губы и принимались шуршать и что-то выискивать в старинных фолиантах...

Коля в отделе был новенький. Он всё время краснел и терялся при виде такого количества молодой женской плоти.

При приёме на работу ему объяснили, что труд историка-архивиста в смысле зарплаты — занятие неблагодарное, на него соглашаются девушки из обеспеченных семей или замужние женщины, чувствующие себя за мужем, как за каменной стеной.

Коля к деньгам был равнодушен, он никогда не придавал им большого значения, и с увлечением занимался архивами. Всем отделом отмечали праздники и дни рождения, и тогда рабочий стол начальницы, Рены Ильиничны Савиной, толстой, неряшливой женщины в больших очках-консервах, использовался в качестве фуршетной принадлежности. Его обильно покрывали наспех приготовленными бутербродами, купленными в магазине пирожками, домашним холодцом, салатами и прочими изделиями женских рук.

Отставлялись стулья, включался старенький магнитофон и начинались танцы.

 — Почему вы не танцуете? — удивлялась Рена Ильинична, кружа в объятиях второго мужчину отдела, Рика Петрова, тощего, в очках, недоростка с плоским и светлым лицом гестаповца Хофмана из телесериала «Семнадцать мгновений весны».

Коля что-то пробормотал, жуя надоевший бутерброд.

 — Нетанцующий молодой человек, — под одобрительный смех провозгласила Рена Ильинична, — подобен кобелю, переставшему охранять дом! Или — гм-гм — и того хуже...

Девицы хохотали, магнитофон безумствовал, исторгая из хрипящих недр очередной танцевальный шедевр. Коля краснел, потел и — помалкивал.

 — Не обращайте на нее внимания,— подсела красивая, сохранившая прилестную летнюю смуглость лица сотрудница. — У Рены специфическое чувство юмора. Но она добрый и чуткий человек. Скоро сами убедитесь... Вы недавно из университета? Выпьем за историю и за нас, архивистов, — засмеялась она, поднимая бокал и щуря маленькие, захмелевшие глазки.

Они и выпили.

Таня потащила его танцевать, и так получилось, что весь вечер они провели вместе. Потом он проводил ее домой.

 — Дальше идти не нужно, — засмеялась она, высвобождая руку. — Здесь территория мужа. Мы с ним не в ладах, но правила семейной жизни соблюдаем неукоснительно. — Она поправила сползшую набок шапочку, дыша холодным паром с запахом тёплого шампанского. — Богу богово, а кесарю кесарево...

 — Посмотрите, какие крупные звёзды, — восхищённо повела она рукой, словно пыталась собрать их в горсти. — Они даже не мигают, такой сильный мороз!

 — Я никогда не смотрю на звёзды, — признался Коля, раздумывая, когда ему лучше поцеловать эту милую, восторженную женщину, сейчас или на прощанье.

 — А вот это напрасно, — назидательно сказала Таня, поправляя шарфик на его шее. — Академик Амбарцумян говорит, что человек отличается от свиньи тем, что может поднять голову и посмотреть на звёзды.

Она поднялась на цыпочки и чмокнула его в переносицу.

 — Прощайте, господин неуклюжий танцор. Мне было приятно провести с вами вечер. И не опаздывайте на работу, — засмеялась она. — Рена терпеть не может лодырей и разгильдяев.

 Таня взбежала на крыльцо и стукнула входной дверью. А Коля долго стоял, блаженно улыбаясь. Он влюбился в Таню окончательно и бесповоротно…

Фамилия Тани была Буренкова. Она приходилась дальней родственницей актеру Евгению Буренкову, он только что сыграл в кино роль не то генерала Ватутина, не то маршала Василевского. Таня гордилась родством со знаменитым артистом и сама старалась походить на актрису. Он исподтишка наблюдал, как она передвигается по отделу, перекладывает бумаги и ревниво думал, что актерство, должно быть, её фамильная черта: она совсем не обращала на него внимания!

Он был озадачен и разочарован: как можно его не замечать после того, что у них произошло?

 И хотя ничего особенного у него с Таней в тот вечер не было, он чувствовал себя оскорблённым. Она предала его, подарив ему искренность и нежность, и грубо их у него отобрав. Нужно было немедленно с ней объясниться и попытаться вернуть утерянное.

 Из разговоров Тани с сотрудницами отдела Коля понял, что её муж, инженер на заводе, уехал на несколько дней в другой город навестить больную мать.

И у него созрел план...

Вечером — было тихо и морозно, как вчера, — он стоял у её дверей и дрожащими от волнения пальцами нажимал кнопку дверного звонка.

Но никто, увы, ему не отворял. Он нажимал на звонок раз, другой, третий… Ещё и ещё раз напоминая Тане о своём приходе.

Но в доме стояла глухая, мёртвая тишина. Таня была дома; в окнах, когда он подходил к нему, горел свет и двигались тени. А потом свет потух... Что это могло означать?

 За дверью зашаркали шаги: кто-то внимательно и долго разглядывал его в дверной глазок. Наконец танин голос виновато произнес:

 — Извини, я не могу тебя принять. У меня гости...

 Коля не помнил, как он отошёл от двери, как брёл по тихой, заснеженной улице. На сердце у него было пусто, как после похорон.

Конечно, как любая женщина в её положении, Таня имела право завести любовника, и этим человеком не обязательно должен быть Коля. И оттого, что это был всё-таки не он, Коля был глубоко оскорблён.

Проступок Тани — именно так он квалифицировал вечернее происшествие — требовал незамедлительного отмщения и наказания.

Из всех возможных средств Коля избрал самый действенный и подлый — обо всем рассказать мужу.

Он представил его побагровевшее лицо, гневные слова, которыми он примется осыпать неверную жену, и, главное, злые, безжалостные поступки. Самое страшное, что можно вообразить, Коля насылал на голову бедной Тани.

Он злорадно закурил, предвкушая беседу с обманутым мужем, и потянулся за телефонным справочником.

Этажерка с книгами, хлипкое сооружение из тонкой, покрытой лаком дранки, зашаталась, и вместо телефонного справочника на пол выпало старинное Четвероевангелие.

Книга, распахнувшись, замерла на полу, словно предлагала в неё заглянуть.

Коля и заглянул.

И опешил, уткнувшись глазами в жёгшие не хуже раскаленного железа строчки:

 

 «... если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец наш Небесный, а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших...»

 

… Коля внял евангельскому предостережению. В том, что это было предупреждение свыше, у него не было сомнений. И решительно оборвал едва начавшийся флирт.

Он ничего не стал рассказывать танииному мужу. Это был хмурый, болезненный человек, по виду и без того несчастный; несколько раз он заезжал в музей после работы за женой, и Коля столкнулся с ним в дверях — он вежливо пропустил его вперёд...

Таня на первых порах поглядывала недоверчиво и робко. Потом с откровенной насмешкой и, наконец, стала смотреть на него равнодушно, как на чужого человека или ненужную вещь.

Коля был рад, что их короткий роман закончился, даже не начавшись. И был доволен, что не нарушил христианской заповеди — прощать людям их прегрешения. Но теперь, когда прошло много лет, и жизнь осталась позади, ему кажется, что он совершил глупую, непоправимую ошибку. И сердце его сжимается от тоски…

 

AMOUR DE TROIS*

 

«Бабой — то есть, женщиной, — она стала в седьмом классе. Её охмурил… погоди, еще пивка закажу… или она сама его охмурила, за давностью лет не разберёшь — наша олимпийская надежда Александр Кленин. Маленький такой боксер-«мухач». Сутулый, как урка. Но жутко упёртый. Чуть что — сразу бьет в рыло.

 Алька прослышала, что элитные спортсмены зарабатывают бешеные бабки, а у неё это всегда было на первом месте.

«Муха» Кленин ревновал Альку ко всем пацанам. Встречал её у школы каждый вечер и провожал домой.

За Алькой ухлёстывала вся Слободка — самый бандитский край в городе. Однажды его подстерегли, когда он возвращался с тренировки, и сунули ему перо в бок.

«Муха», конечно, отбивался, но их было трое, а он один. Пока его искали, пока вызывали «скорую», он и скончался. От потери крови... И что интересно, — от Альки те пацаны, что «муху» закололи, сразу отвернулись. Как будто это она его убила, а не они...

История с Клениным наделала в городе много шума. Альку перевели в другую школу, где контингент был почище. На передок она была слабая и в монашках долго не засиделась. Связалась с папашей своего соученика, был такой Сёма Шрейбер, балерун сраный, в балетный кружок ходил. Папашу звали Моисей Наумович, работал он доктором в вендиспансере. Там, на трипдаче они и встречались. Денег у него была куча, и он не знал, куда их девать. За анонимное лечение венерологи с партийных тузов брали крутые бабки. Он Альку полностью обеспечивал, ещё и мамаше перепадало — был у них такой семейный бизнес...

 Ну, ты, конечно, этого не знаешь, — засмеялся Витя, — потому что тебя в городе в тот момент не было, и от жизни ты сильно отстал. Где, кстати, околачивался?»

«По-разному. Учился, женился. Развёлся. На нефтепромыслах работал. В Сибири… Всякое было».

«Ясно… Так я продолжаю. У Моисея Альку отбил его бывший пациент, секретарь горкома партии Колотов Иван Васильевич, я его немного знал. Когда у Василича бывали запои, он становился жутким демократом. Шатался по пивнушкам и рассказывал про свои военные подвиги. Так я с ним и познакомился. Воевал он в пехоте, в войну это был самый дрочильный род войск, и жил с пулей в сердце. Я ему не верил, но знакомый врач, — ты его знаешь, Сережка Егоркин, он с нами в одной школе учился, подтвердил: всё правда. Имеется даже снимок этой пули...

Пуля в сердце не мешала Василичу дрючить Альку два года. А может, и помогала. Потому что сердце при таких делах не требуется. Ну, ты понимаешь, — весело подмигнул Витя, — мой сокровенный смысл...

Мамаша Алькина при царе Иване Васильевиче пошла на повышение: заделалась директором Горпромторга и брала взятки со всех торговых точек...

В конце концов, Василич умер после очередной пьянки, как он любил, — с водочкой и пивком для отшлифовки. «Отшлифовало» его так, что не заметил, как в ящик сыграл. Супруга его накатала телегу в КРУ и партийный контроль на Альку и её мамашу. Стали разбираться — досье на них оказалось будь здоров. Короче: сунули мамаше пять лет без права занимать руководящие посты. Алька срочно перевелась в Ростовский университет — она училась на иньязе — и с тех пор я потерял её из виду...»

«Зачем она тебе нужна?»

«Девок из нашего класса я держу на учёте, — сощурил Витя маленькие хитрые глазки. — У меня цель их всех перетрахать. Они на меня в школе ноль внимания, вот я и дал слово: оканчиваю бурсу и начинаю охоту. Ни одна не уйдёт от моего карающего меча. А меч у меня, Вадя, будь здоров».

«Альку нашёл?»

«Нет. Всех нашёл, кроме Альки. Её не достал. А жаль, девка была что надо. Я имею в виду — как баба, а не как человек. Хотя… Как-то недавно увидел её на пляже. Старая такая тётка. Морда помятая, сиськи обвисли... Говорят, была замужем в Ростове за подпольным миллионером. Но он умер. Потом вроде снова выскочила, за кого — агентура умалчивает. Любовников у неё нет, живет одна... Хотя, — пожал плечами Витя, — может, я ошибаюсь. Но мне думается, что нет…

И вот однажды вечером возвращаюсь я с работы. В толпе увидел Альку. Она с улыбочкой мне навстречу.

« Каким ветром?»

«Господи, — засмеялась она. — Да ведь живём рядом!.. Ты всё такой же. Ни капли не изменился».

А чего мне меняться? У меня жизнь такая, что особо не поменяешься. Днём мантулишь на заводе, а вечером с женой ругаешься. Не до изменений…

«Я тебя не отпущу! Рассказывай: кто ты, что ты, где ты...»

Мы шлёпали с ней по лужам.

Срывался дождик и переставал. Мы раскрывали зонтики, снова складывали. Пока она не рассмеялась:

«Как аттракцион в цирке: «рраз» — открыли. Два — дружно закрыли».

«Спрячься под моим. Сюда трое войдут…»

«Я живу недалеко. Возле супермаркета «Москва». Зайдёшь?».

 Что мне и требовалось.

По дороге она рассказывала о проблемах, из-за которых ушла из школы. Да так нудно, вроде мы с ней снова в бурсе…

У неё конфликт был с директором.

«Ничтожество! Воображает себя пупом Земли!»

«Но ты же не страдаешь? В смысле, что ушла?»

«Конечно! Я теперь бизнес-вумен. Маленькая, но хозяйка. Свой магазин…»

В супермаркете я купил шампанское и коробку конфет.

«Дома есть пельмени, сама лепила. Я тебя накормлю!»

Как будто я голодный. И вроде за этим иду…

Этих баб не поймёшь…

У меня была тёлка, завскладом из нашего цеха. Мы с ней встречались три раза в неделю. Я приходил к ней в семь вечера, и стол был уже накрыт. Катька считала, что бахаря перед этим делом нужно как следует накормить. А меня после еды в сон тянет! Настоящий жиголо должен быть худой и голодный, как волк. Но она настаивала, пришлось её бросить. Ненавижу, когда мной командуют. Я сам кого хочешь заставлю… А жаль, баба была хоть куда. Изобретательная...

«Вот будет номер, если Натка съела пельмени!» — бросилась она к холодильнику.

«Натка — твоя дочь?»

«Ну да. Она обожает пельмени. Пожирает их со скоростью звука. Ест их на завтрак, обед и ужин... Слава Богу, всё на месте, — хлопнула она дверцей. — Мой руки и всё такое...»

«Давай так. Сначала пельмени, а потом шампанское».

После пельменей она принесла семейный альбом.

Я тупо разглядывал старые и не очень фотографии. Вот она в школе, красивая, с карими глазами. С локонами до плеч... Вот с дочерью: серьёзное лицо, мамины губы...

«Красивая девочка».

«Горе мне с этой красавицей. Двадцать один год, а ни с кем не встречается. Пора о замужестве подумать».

« Успеет. Такие не засиживаются».

«Не похоже. Все у нее дебилы и наркоманы».

Ната оканчивает университет, переводчик с английского и немецкого. Сейчас с однокурсниками отдыхает в Крыму.

«Отпускаю её во все сомнительные и не сомнительные поездки. Только привези мне, говорю, зятя…»

Фотографий мужа не было, вместо них зияли серо-зелёные пустоты.

Так сильно его ненавидит…

За шампанским вспомнили школу, последнюю вечеринку. Мы собрались у неё на квартире.

«Можно посмотреть ту комнату?»

«Конечно».

В гостиной ничего не изменилось. Даже гипсовая маска Гомера висела на том же месте. За гардиной угадывалось знакомое дерево, дотягивавшее до третьего этажа. Паркетный пол был навощен и источал запах мастики. Казалось, и паркет, и запах были те же, что и сто лет назад...

Я обнял её и поцеловал.

«Не надо, Витя».

В спальне, куда она, пятясь, сама меня привела, мы рухнули на кровать, как подкошенные.

«Не надо. Прошу тебя…!»

Ей было стыдно за дряблые ягодицы, отвисшие груди.

Я не стал гасить свет. Трахнул её при полном свете люстры. Заставил принимать самые бесстыдные позы. И когда всё кончилось, она отвернулась и заплакала.

«Пойдёшь за меня замуж?»

«БамбармиЯ… шутка», — осклабился Витя, допивая вторую кружку и шумно отдуваясь.

«Хочешь ещё пива? Нет? Да и мне хватит… О чём задумался?»

«Да так, о разном…»

«Бывает…»

Не мог же я сказать ему, что Аля — моя бывшая жена. А Ната — родная дочь.

Не мог. Это было бы слишком справедливо.

29 декабря 2013г.

 

 

_ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __

*Любовь втроём (франц.)

К списку номеров журнала «ЗАРУБЕЖНЫЕ ЗАДВОРКИ» | К содержанию номера