АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Александр Курошин

Неэфемер

Тяжелая дверь шарахнула по косяку. Вошедший вздрогнул, бросил взгляд на отцепленный доводчик и спешно поднялся к лифту. Доводчик остался в прежнем положении. Посмотрев на окурок, зажатый створками, человек спохватился и повернул к лестнице. «Какая-никакая, а физическая нагрузка» – подумалось привычно: «Или как Надя бы сказала – фитнес».

Был он лет тридцати пяти по возрасту, а по телесному строению – из тех, которые с выпускного вечера не наберут и килограмма и до совсем солидных годов выглядят как недавние школьники. Со спины уж во всяком случае. Жил устоянно, без аффекта, мерзостей не творил, обиды споро забывал, обедал супом, болел за Елену Исинбаеву и раз в году – гриппом. Дружить ни к кому не лез, в политике разбирался, в минуты неловкости сутулился и все еще мог покраснеть. Ладный такой, в общем-то, человек. Даже хороший. По фамилии Корнилов. Инженер-проектировщик.

Проходя мимо почтовых ящиков, он столкнулся с соседом, диссидентом-рантье Кондратьичем.

- Слыхал, как дверь шибает? Нет порядка при нынешней власти и не будет. Вкрай оборзели! – сообщил сосед не то Корнилову, не то просто в воздух.

Весь трагизм своего грядущего положения Корнилов мог бы осознать за пролет до родного этажа, когда запнулся о ведро с краской и чуть не столкнул валик маляра с перил в пропасть. В подъезде полыхал ремонт. Но могучая интроверсия, как свинцовый пояс на флюорографии, сберегла Корнилова от преждевременных терзаний и подозрений. Переменам он значения не придал.

Промаршировав до цифры шесть на стене перед лифтом, неудовлетворительно зафиксировал у себя одышку и испарину. С чем и вошел в квартиру.

Семья, помимо своего главы, состояла еще из супруги и дочери.

- Как обстоит вопрос с естествознанием? – нарочито строгий вопрос отца прервал на мгновение ужин, до того совершенно бессловесный. С женой он не разговаривал четвертый день, разойдясь во мнениях по бытовому вопросу.

- Неактуально по причине каникул. В сентябре спроси! – дочь на секунду выдернула взгляд из чашки.

Больше коммуникаций не завязалось.

Когда кончили столоваться, отец семейства уперся лбом в шкафчик над раковиной и перемыл накопленные за день тарелки, подергивая острыми в веснушках локтями. Эта домашняя работа закрепилась за ним автоматически, виной тому – представленная на суд семьи разгромная финансовая выкладка, к вопросу о покупке посудомоечного агрегата.

- Семь лет пройдет, прежде чем окупится. Вот и считайте! – назидательно цыкнул он в тот день.

Рационализаторский подход бывало что обуревал здешнего отца и мужа, но увы, не столь регулярно, как хотелось домашним. С женой вообще было непросто. Раскусив на двоих медовый пряник начала супружества, благоверные с третьего или четвертого года его продолжения заимели привычку подергивать верхней губой в знак грозившего стать системным обоюдного недовольства, но разговоров по душам дипломатично избегали.

Единственная дочь – вот в ком видел Корнилов и себя и свое продолжение. «Жизнь положу, а воспитаю и подниму, чтоб не хуже других» – решил он спустя месяц после ее рождения. И около года придерживался выбранной стратегии, однако затем стяг с исполненным отцовского благородства призывом несколько поблек, поистерся, да и затерялся среди стягов с другими лозунгами.

Но вместе с тем и чувство взаимной гордости семейству Корниловых было не чуждо. С полгода назад дочь – ученица художественной школы, одержала победу в конкурсе изобразительных искусств, масштабом во весь их немаленький Краснокузьминский административный район. В самой, между прочим, престижной номинации – художественная лепка. Диплом с росписью и синей печатью Корнилов самолично укрепил над кроватью лауреата.

Победоносная поделка – гипсовая голова Отто Бисмарка расположилась на полочке напротив ложа родителей скульптора. «Мне насрать на вас всех!» – словно бы говорил канцлер, обозревая со своей позиции быт и семейные проблемы Корниловых. Таким презрительным и даже брезгливым получился взгляд его белых беззрачковых глаз.

Отец не остался в долгу и тоже выдал дочери повод для гордости, пришедший откуда не ждали – с работы. Областной местечковый набоб, поднявшийся на списании и перепродаже оборудования для поликлиник, заказал конторе, где трудился Корнилов, проект канализации для загородного особняка. Заказу в отделе тут же присвоили статус особой важности и даже секретности (шутка ли, поговаривали, что клиент метит в губернаторы и копит под это деньги) и хотели поручить Синельникову – лучшему проектировщику отдела, но тот некстати сломал оба запястья, сиганув с тарзанки над мелководьем. Всю техническую документацию готовил Корнилов. «На чужом несчастье, сам знаешь...», ныл перемотанный и беспомощный Синельников, но и он вынужден был признать – работа Корнилову удалась. И вот, как-то в одну из апрельских суббот, семейство Корниловых за вычетом супруги (той было неинтересно) выгрузилось из междугороднего автобуса на остановке «садово-дачный поселок «Элитный-2».

- Вот в этом, – отец показал пальцем меж штакетин забора.

Искомое здание встретило Корниловых распахнутыми створками стеклопакетов, как не чаявший нападения форт. Ветер-меланхолик шевелил портьеры. Во дворе дремал до поры алабай. Тут прямо посреди нежной безмолвности весеннего дня в доме кто-то пустил воду со сливного бачка.

- А! Слышала? – хвастливо оглянулся Корнилов-старший, – и сейчас моментально наберется заново. Здесь не в одном насосе дело, для такого напора трассировка труб должна быть – ювелирная!

Дочь сфотографировалась на фоне дома, выбрав место, где штакетины в заборе располагались пошире.

- Ну, пойдем домой? – наконец сказала она.

А отец, облокотясь на изгородь, все ждал что кто-то еще приведет в действие сливной механизм.

В автобусе, на обратной дороге, дочь крепко держала отца за ладонь, а умаявшись от тряски, попросилась заснуть головой у него на плече. Пришлось подстелить ей на сиденье скомканный пиджак и ссутулиться, чтобы смогла до плеча достать.

 

***

Корнилов расставил тарелки меж ребер сушилки и закружился в приятной суете. В рот наскоро была вставлена сигарета, на ноги обуты шлепанцы для подъездных шляний. Курить предпочитал в исподнем – классическом комплекте из светлой борцовки и битых стиркой трусов.

Он вышел из кармана на трех соседей и поднялся на пролет лестницы к заколоченному мусоропроводу между шестым и седьмым этажами.

Тут-то и грянуло обещанное потрясение.

Стены подъезда в этом месте за один лишь будний день лихо разменяли андеграунд на мейнстрим и определялись теперь палитрой неважно сочетаемой, но вместе с тем, конъюнктурно беспроигрышной: верхняя треть – полоса побелки, треть в центре – насыщенный ультрамарин, и в самом низу над полом – полоска цвета рубиновая корысть.

- А ежели опять революция? Перекрашивать? – съёрничал как-то по поводу интерьера уже упомянутый Кондратьич.

На оппозиционера зашикали и даже раз до синяка ущипнули за поясницу у левой почки.

Фатум лично для Корнилова здесь крылся вот в чем – ему закрасили молодость. В узоре несистемно начерченных на стенке эмоций, чувств, сладких и горьких заблуждений был его немалый душевный вклад. Стеснительным отроком он вывел, не соблюдая правил транскрипции: «Брыкденс – это сила!», плоскозадым юношей однажды криво, но крупно, написал: «Металлика». Однако вероломно раненая и кровоточащая душа цеплялась сейчас отнюдь не за эти высказанные мимоходом культурные пристрастия. «Никому тебя не отдам! 26.05.95». Таков был впечатанный в бетон жизненный якорь проектировщика канализаций, доселе удерживавший его жизнь от падения в бездну горького несчастья нереализованности.

Той весной, вот уже двадцатилетней давности, вся параллель сдавала выпускные из девятого класса. В жизни вставала первая серьезная развилка, куда идти - в десятый или техникум. Надя Коваленко царствовала в «А» классе, Корнилов маялся в «Г», их разделяли еще классы «Б» и «В» и целая пропасть вдобавок. Остроскулая КМС по волейболу, злоироничная и хвастливо независимая, ростом метр семьдесят пять, с грубоватым для девятиклассницы голосом и литыми от нагрузок икроножными подспудно от самой себя томила и неволила многих, но Корнилова крепче всех. В летнее время дополнительно сводил с ума вогнутый рубец от бцж-прививки на левом плече, на фоне загара особенно различимый и манящий.

Положение многократно, иной раз до полного и нестерпимого торжества глума, усугублялось тем, что предмет обожания жила с родителями прямо над головой воздыхателя и иногда через вытяжку он слышал раскаты ее хриплого, соблазнительного смеха.

Двадцать шестого мая состоялся первый экзамен – по русскому языку. Корнилов «отстрелялся» на четверку и к часу дня притопал домой. Дверь в квартиру открылась с трудом, и только подмогнув себе плечом он понял почему. Поток воды, вырвавшийся на свободу, тут же намочил хорошисту форменные ботинки. От горячей струи с люстры уже успели набухнуть и вздуться и входная дверь и дощатый крашеный пол. Обескураженный Корнилов метнулся внутрь, осмотрелся и, спустя мгновение, робко стучал к соседям на седьмом. Открыла Надя. В мокрой футболке, с выбившейся прядью на лбу и красными, распаренными руками. Корнилов еще никогда не видел ее такой смущенной и очаровательно виноватой. Она даже извинилась, чем едва не заставила взвыть от сладости момента. Ее родители пребывали в морском круизе по северу Европы, корниловские – с гитарами и палаткой укатили на песенный фестиваль. Последствия произошедшего в обеих квартирах они ликвидировали вдвоем. А потом целовались в подъезде между этажами. Свой рукописный вердикт на стене Корнилов оставил ближе к утру, когда проводил Надю домой, и чувство горячего томительного счастья не давало уснуть.

Тот самый день плетью рассек твердь жизни Корнилова на две, с каждым годом все более неравные части.

Потом еще был экзамен по алгебре, на который Корнилов явился дерзким кавалером с букетом гладиолусов (ценой погибели свиньи-копилки с телевизора). И произвел фурор общешкольного масштаба, сходу разменяв статус омега-самца на бета- или даже альфа-. Но развития псевдовозможный мезальянс не получил. Тем же летом семья Нади переехала в Москву и больше они не виделись. Из координат стерва-память сохранила только полумифическую улицу генерала Терентьева – новый адрес прописки зазнобы. А в ее бывшей квартире поселился предприниматель Резван. Из вытяжки стало тянуть табаком и стухшим бульоном. И хриплый смех раздавался тоже, правда, мужской и совсем не будоражащий.

 

***

Корнилов в исступлении царапал ногтями еще не высохшую стену. Всего миллиметр акриловой шкуры отделял его от золотого прошлого, оберегаемого, лелеяного, превознесённого. Краска набилась черными полуовалами под ногти, но надпись не проступала обратно. Корнилов дрожал от мысли, что помнит ее нечетко. Он смотрел миллионы раз до того и вот теперь, лишившись, уже не мог вспомнить мелкие детали, размеры букв, особые штрихи, неровности.

- Дальше будет только хуже, – обреченно осознал Корнилов, – ведь рано или поздно и вовсе начну сомневаться, двадцать шестое там число или какое еще. Нет, нельзя вот так! Надо бороться за свою любовь! – он остервенело сорвал с запястья часы и принялся тереть краску стальным браслетом. И плакал. Картинка перед глазами серела, размываясь слезами. Казалось, что заветная надпись проступает, но, жестоко ошибаясь всякий раз, он с большей яростью принимался карябать. Остановился, лишь пропахав стену до бетона. Браслет сточился добела, надпись погибла безвозвратно. Он рухнул тощей задницей на пол и привалился к стене. Стонал и ревел попеременно, перекатами, на разрыв связок.

- Обокраден! Не на что опереться и воспарить теперь не от чего! – кричал он в полный голос. Звук гулко расходился по этажам. – Нет больше пристанища у души, пожизненно ей теперь скитаться! Корни обрублены, швартовы отданы!

Так что же, в пучину, в омут, небытие? Духу не хватит. Это Корнилов осознал совершенно отчетливо. Вроде бы простейшее движение, вот к примеру полоснуть себя осколком часов по руке. Но нет, куда там...

В этот момент в его отчаянные мысли вкрались звуки с площадки у мусоропровода этажом ниже.

- Там продолжают красить, – догадался Корнилов, – а что если не суицид, а убийство? На это духу и вовсе не надо.

Он, хлестко перебирая шлепанцами, спустился на этаж. Там уперся взглядом в человека в грубом комбинезоне с валиком на длинной ручке. Маляр, повернувшись в пол-оборота, глянул на пришельца, но продолжил покраску. Корнилов вращал глазами и шумно дышал. Конечно, это уже был совсем не тот Корнилов, к которому здесь все привыкли.

- Убей меня! – зарычал он и решительно подошел к строителю.

Чего? – тот целиком повернулся к страдальцу и даже чуть запачкал того слетевшей каплей краски. Посмотрел недоуменно, словно вдруг разбуженный.

- Убей меня, ангел мой милосердный! – еще громче завопил инженер и попытался вложить рабочему в руку осколок часов, – уж если душу мою обкорнал, то и тело уважь!

- Не могу, – спокойно сказал строитель, – я и так на условке, правда по экономическим делам. Да этим не больно-то убьешь. Ты это… погоди, не горячись, расскажи толком, чего на милосердие-то уповаешь, женщина бросила?

- Бросила, – сангвиническая рассудительность рабочего слегка охладила саморазрушающий пыл Корнилова.

- Давно?

- Двадцать лет назад...

В этот момент мимо говорящих угрюмо прошлепал в порванных тапках Кондратьич, на плече неся выбивать здоровенный ковер, очевидно не помещавшийся в лифт.

- Ты вот тут красишь, а этажом выше стенку уже испоганили… узурпаторы сраные! – сообщил он маляру и, не дожидаясь реакции, пошлепал дальше.

- Алкоголем врачеваться пробовал? – предложил маляр после паузы.

- Это пораженчество! – Корнилов почувствовал как к нему возвращается ярость, – жжет меня изнутри. Пустотой жжет. Ничего не осталось. Как канистра пустая себя ощущаю. Убей меня, а? Видишь, духом не крепок, не могу я в пучину сам сигануть. Толкни?

- Эт не дело, – улыбнулся маляр и протянул руку, – Юрок.

- Корнилов.

- Мысль-то самоубийственная впервые посетила?

- Впервые, – честно сказал Корнилов, – раньше так не довлело, жил себе и жил, жену с дочкой любил, на надпись смотрел, ностальгировал, упивался, бывало, счастьем давно от меня ушедшим, но вместе с тем все еще живым и осязаемым, а теперь чувствую – не бывать по-прежнему. Как будто сваю подо мной вышибли, нарушилось равновесие.

- Воспылал?

- Воспылал, – кивнул Корнилов, – видишь, часы истер, прошлое вернуть пытался.

- Айда глянем.

Юрок первым начал подниматься.

- Силен, – хмыкнул он этажом выше, – а я крашу и думаю, кто там скребет, потом орать еще начал. Думал было, ты там сбрендил.

- Нет, что ты!

- Что написано-то было?

- Никому тебя не отдам… и дата.

- Так всего делов, давай заново напишем.

- Кощунство.

- Да погоди ты, – эта мысль Юрку очень понравилась, – давай часы.

Он схватил приспособление и, как уличный граффер, накарябал давешнюю надпись. Другим почерком, другим размером и даже немножко не там, где она изначально была.

- Дату какую ставить? …Может, сегодняшнюю? Как символ, мол, столько лет прошло, а ты как раньше никому не отдал, так и сейчас не отдаешь.

- Не надо даты, – грустно сказал Корнилов, – не то это. Фальшь. Еще больнее стало.

- Я помочь хотел.

- А чувство, будто за шиворот мне харкнул, и еще рукой прижимаешь, чтоб спины касалось.

Юрок огорченно повел подбородком.

- Прости меня за такое ощущение. Не того добивался, поверь. Сам любил, и потому тебя понять способен и солидарность проявить. Только подумай, может оно и к лучшему, а? И ты теперь не тот, и она изменилась, чего ее держать-то? Отпусти с богом. Хочешь, напишем: «Я тебя двадцать лет держал, а теперь отпускаю» и дату поставим?

- Ага, и снизу добавим: «потому что стену перекрасили», – язвительно заметил Корнилов. – Это же производная чувств моих, а не просто надпись. В том многолетнее устоявшееся счастье заключалось, а теперь… теперь боль не позволит поступить, как ты предлагаешь.

- Так не счастье, Корнилов, а только лишь обещание оного. В чем весомость того, что ты ее не отдаешь, если между вами тысяча километров? Давно уж отдал, не будь простодушным. Да и не боль это у тебя сейчас, а первичное неприятие свободы. От незнания… Я как представлю, какой скреп у тебя в груди сейчас обрушился, так едва не завидую. Ведь ты с моей помощью острог покинул и на волюшку вольную вырвался. Хочешь - пари теперь над нами, несвободными, хочешь - не пари. Сути-то не изменить, ничто над тобой теперь не властно! Ну чем не новое счастье?

Корнилов задумался и надолго замолчал.

- Ты видать не любил так неистово, потому и понять меня не в состоянии. Я любовь ту в себе через столько лет сберег и бог знает чем подпитывал, мне в том, что якорь отпал, последний шанс теперь видится… сквозь асфальт прорасти…

И спустился к себе на этаж. В квартиру вошел спокойно, как приходит забрать кружку уволенный за равнодушие работник. С крайней вешалки платяного извлек пиджак и парадные брюки, к ним в искорку галстук. Смерил жену снисходительным взором. Ни слова не произнес, ссора есть ссора. Заглянул к дочери.

- Пап, ты куда? – она вынула один наушник.

- В столицу, Надя!

- А-а-а, ну дава … Куда?!

Но Корнилов уже притворил дверь и шагнул в подъезд.

В Москву. Вдогонку.

 

***

Путешествие не дало успокоения. Ночью на пути к Москве его обоссал с верхней полки пьяный командировочный, представившийся накануне не то Виктором, не то Василием. Наутро виновник сподобился лишь на то, чтобы сорок минут смущенно икать и на прощанье с навязчивой силой жать и трясти Корнилову руку.

Москва приняла гостя отвратно. Истомленный любовными страстями и предвкушением желанной, но все же внезапной встречи, он совершенно не попал в струю царившей здесь порывистости и стремительности. Его почти беспрерывно толкали, наступали на задники туфель, грубо окрикивали. Все, что он знал о столице, и в чем был уверен – нельзя доверять таксистам.

- Уж не сошел ли я с ума? – подумалось вдруг.

Улицу генерала Терентьева искал до самых сумерек. А когда нашел – долго ходил по ней, вычисляя, неизвестно на основе каких умозаключений, дом, в который она могла бы переехать два десятка лет назад. И все репетировал грядущие объяснения, поводя руками и морщась, если намеченный аргумент переставал казаться убедительным.

- Здесь такие не проживают, – сказала ему консьержка в очках на цепочке.

- Подождите, – не унимался приезжий, – это ведь ее девичья фамилия, не стоит на нее опираться. Просто Надежды есть?

- Ну есть, две, – с сомнением глядя на Корнилова, сказала привратница, – вам какую надо?

- Красивую, подтянутую, потому что волейболом занимается, со следом от прививки вот здесь – звонко шлепнул себя по плечу.

- Таких нет!

- Извините, – он смущенно вышел.

Во дворе уже было темно. Ночь он провел на двери от шифоньера возле мусорных баков.

А утром собрался в обратную дорогу. На вокзале купил магнит с московской панорамой для дочки и, чуть поразмыслив, еще один для жены.

- И цветов по приезду, – наказал он себе не забыть, – обеим по большому букету и выбрать такие, чтоб пошикарней.

К списку номеров журнала «ЛитСреда» | К содержанию номера