АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Борис Берлин

Повелитель ос

Бинго мы завели совершенно случайно. Собак почти всегда заводят случайно. Ведь как только начинают думать заранее, сразу находится множество причин этого не делать, а еще потому, что ответственность обременительна. Другое дело, когда вдруг попавшийся на глаза, грязный, голодный, несчастный щенок…

Тут-то она и произнесла:

– Говорят, что собаку надо брать не тогда, когда хочется, а когда не можешь этого не сделать. Невозможно оставить его здесь. Значит – придется взять.

Еще через минуту от щенка остались только кончик черного кожаного носа и одно ухо. Остальное оказалось укутанным в ее пушистый вязаный шарф.

– Ко мне нельзя, – сказала она. – Придется – к нам.

Это означало – ко мне.

– Назовем его Бэмби. Ты не против?

– Не знаю... По-моему, лучше Бинго. И вообще, может, это девочка?

– Это мальчик. Ладно, пусть будет Бинго.

В общем, она меня перехитрила. Как всегда.

Собственно, нас, как «нас», и не было. Был я – не слишком успешный, но вполне самодостаточный. Все-таки, какой-никакой, но свой дом, сад, правда, совершенно дикий и заброшенный, в котором стоял мой старый, самый первый автомобиль, заросший по самую крышу всем, чем угодно, и больше похожий на диковинную клумбу. Еще у меня с недавнего времени появилась Бусинка, а теперь вот и Бинго. Ну, про него вы уже знаете. Дома, более-менее приведя его в порядок, мы убедились, что это самый что ни на есть французский бульдог – белый, с черными пятнами. Маленький, невероятно живучий, по-детски упрямый. Такой же, как Бусинка…Так я называл ее – свою любимую. Почему называл и почему – именно так? Вот об этом и речь…

Как все началось…

Бусинка, она тоже нашлась случайно. А остального я просто не помню. Точно знаю, чем закончилось, но это потом. А вот остальное… Может, как раз потому, что самые счастливые моменты человек проживает быстрее всего, стремительно, как бы насквозь. Поэтому и не помнит ничего, да и привыкнуть-то к нему, к счастью, по-настоящему не успевает тоже. Моргнул, и нет его. Как сквозь одинокое облако на сверхзвуке – чик, и все. И объяснить невозможно. Если что и остается, то послевкусие, что ли, некое неясное ощущение всеобщего блаженства. А еще – как ветер поет, и – птицы. Сколько же птиц вокруг и у каждой, у каждой – доброе лицо… Значит – было, было. И так долго, что я успел запомнить даже это.

То есть – почти все.

К тому моменту, когда мы встретились, я уже лет пятнадцать считался сугубо богемной личностью. Зарабатывал, сидя дома, в основном переводами с французского и немного с подстрочников. Так, чтобы хватало на жизнь – не более того. А в остальное время писал стихи. Они роились во мне, как осы, кружились, жужжали, садились на цветок или травинку и снова взлетали. Но в конце концов я усаживал их, каждую на свое место, и они застывали, словно залитые янтарем – навечно. Я был Повелителем ос – ну что тут непонятного?

Своим французским я был обязан старушке-соседке по коммунальной квартире, в которой я жил когда-то со своими родителями, то ли из бывших, то ли нет – но именно благодаря ей я могу сегодня напрямую разговаривать с Верленом или Ростаном. По крайней мере, с нее это как раз и началось. А стихами… За них благодарить некого, да и неизвестно, стоит ли вообще благодарить. Они ведь наркотик, зависимость, и если уж в тебе это есть – пиши пропало. В каком угодно смысле.

Да и моя поэтическая известность была какой-то… кривобокой, что ли. За все эти годы – одна единственная книжка, правда, почти мгновенно раскупленная и, в силу этого, уже давно ставшая раритетной. Еще, конечно, периодические полуподпольные выступления, потому что проходили они в основном в полуподвалах – две-три сотни человек в душном зале, аплодисменты в конце, и томные барышни, падающие в обморок от моего чуть придушенного «р-р-р-р». В общем, этакий современный Северянин, знающий себе цену и вполне циник.

А – Бусинка… Она не пришла, не появилась, она – вернулась. Словно была здесь всегда и только вышла на минутку – за молоком или сигаретами. Вернулась и сразу стала умничать. Не понимаю, почему я так на нее повелся – поэтому или из-за моего, стремительно приближающегося к переходному, возраста. А может, я все это просто выдумал – не знаю, но она сидела передо мной и пыталась задавать умные вопросы. В общем, косила под взрослую, опытную журналистку.

Выглядела лет на двадцать с небольшим. Как сейчас помню ее нежную, перламутровую щечку – мне была видна только правая. Сидит, чуть отвернувшись и наклонив голову, словно не решаясь смотреть на меня открыто. Завитки коротких, пепельных волос на тонкой шее, вроде бы зеленые глаза. Или, может, серые? Яркие, молодые, будто нарисованные губы. Кто я для нее? Поэт? Бог? Скучная сорокалетняя субстанция?

– А можно теперь мне задать вам вопрос?

Поднимает голову, смотрит в упор, в глазах – удивление. Никакой нерешительности и пиетета нет и в помине. Она... Ей все равно.

– Конечно, почему же нет? Задавайте. Только мне кажется, я знаю, что вы хотите спросить.

– Да? Ну тогда спросите себя сами, а я послушаю – угадаете вы или нет.

– Скорее всего, вы хотели узнать, почему, с какой стати я выбрала именно вас. Да? Угадала?

– Если честно, то в общем... Да.

– Вот видите. Только все очень просто. Больше всего на свете я не терплю банальных заданий и банальных ситуаций. Достаточно того, что вся наша жизнь – одна долгоиграющая и всеобъемлющая банальность. И мне захотелось выбрать что–нибудь... этакое. У меня так все время. Последнее интервью, например, было в тюрьме, с охранником.

– И на какую тему?

– Гуманизм отдельно взятой личности.

– Хм…И все-таки почему вы выбрали именно меня?

– Потому, что главным образом говорят о ваших стихах, а не о вас. Про большинство – как раз наоборот. А еще – по фотографиям. Вы выглядели веселее других.

– А – теперь?

– И теперь. Именно то, чего я хотела. Контингенту понравится.

– Контингенту?

– Я имею в виду – читателям нашего журнала.

– Как-то вы о них… не слишком.

– Ну, а как вы хотите? Это ведь ненастоящие ответы на ненастоящие вопросы для ненастоящих людей. Ведь если бы мы с вами в самом деле говорили о том, что важно и интересно для нас, кто бы стал это читать? А мне совсем ни к чему терять работу.

– Допустим. Но можно и просто поговорить – для себя.

– Зачем?

Она спросила это таким ледяным тоном, что стало очевидно – глаза у нее могут быть только голубые.

– Вы мне симпатичны и любопытны, а такое нечасто бывает. Обычно я отношусь к журналистам несколько по-иному. И было бы жаль упустить такую возможность. Разве нет?

– А разве – да? Ну, поговорим, а дальше что?

– Я скажу, чего точно не будет – стихи я не буду читать. А вот кофе могу предложить прямо сейчас. Согласны?

– На кофе – да. А в остальном… Понимаете, мы с вами настолько… разнополюсные, что ли, нам не то что разговаривать серьезно, нам по одной стороне улицы ходить – и то опасно. Искрить будет. Точно. У меня интуиция – звериная.

– Ваш голос звучит так уверенно, что волей-неволей начинаешь сомневаться…

– Тогда… Давайте я задам вам пару вопросов, и если мы не подеремся сразу же, то… – она вдруг сбрасывает зеленые бархатные башмачки, забирается в кресло с ногами, и я вижу ее нежные, белые ступни и тонкие щиколотки. И отпадают два главных вопроса: во-первых – зачем, во-вторых – а что дальше?

– Вы верите в Бога?

– Да, верю.

– И что же он такое – в вашем понимании?

– Я думаю – прощение.

– Вот как…Значит, вы из добреньких?

– Ну уж – нет. А вы разве про меня?

– Вы… У вас хорошая реакция.

– Значит, теперь вы это знаете. Дальше…

– Пожалуйста. Если так, почему он допускает смерть?

– А почему же нет? Смерть – это не наказание, это – избавление, пропуск в рай.

– Для всех?

– Разумеется, а как же?

– Но тогда, а что же такое – ад? Кто попадет туда?

– Ад – это наша жизнь.Через нее проходят наши тела и души. И последним намного сложнее.Но в конце – всегда избавление.

– Может быть… Логично. Во всяком случае, насчет нашей жизни я, пожалуй, соглашусь.

– Ну вот, а говорили – подеремся…

– Погодите, еще не вечер. Выходит, прощены, в конце концов, будут все и убийцы, самые ужасные – тоже?

Я смотрю на нее и киваю.

– Вы страшный человек, еще хуже, чем адвокат.

– А адвокаты-то чем вам не угодили?

– Неважно. Мы не про них, а про вас.

– Правда? А я думал – про Бога…

– Хм… Вам и на самом деле палец в рот не клади.

– Ну, почему же? Попробуйте. Не исключено, что вам понравится.

Молчит. Смотрит и молчит. Потом набирает в грудь воздуха и…

– А как вы относитесь к женщинам? И чем мы, по-вашему, отличаемся от мужчин? И главное – как понять… как найти?

– Вы утверждали, что избегаете банальности, а задаете самые банальные вопросы на свете. Но вы не огорчайтесь, банальность ведь бывает разная. Такая – простительна.

– Какая – такая?

– Как вам сказать… Бывают вещи, банальные по своей природе. Как супружеская измена, например. То, что случается сплошь и рядом и не вызывает удивления, потому и считается банальным. А в ваших вопросах банально не то, о чем вы спрашиваете, а то, что вы это делаете. То, что задаете вопросы. Они и банальными стали именно потому, что задают их все и во все времена. И будут.

– И пусть. Но вы – мне и сейчас – можете ответить?

– Конечно. Иначе вы бы не стали спрашивать.

– И?

– Пожалуйста. Мое отношение к женщинам определяется исключительно тем, что я – мужчина. Иногда, редко, бывают оттенки, нюансы. В зависимости от… Достаточно? Или детали – тоже?

– Нет, дальше, вот – как найти?..

– А это – самое простое и потому необъяснимое. Не подлежащее объяснению.

– Потому что – Бог?

– Именно. Вы ведь и сами знаете, правда? Ты сама знаешь. Ведь ты – женщина.

– А ты – поэт.

– Иногда. Это не главное мое занятие.

– То есть – как? – от удивления она широко раскрывает глаза, и я вижу, что они синие, все-таки – синие. – Ты же – поэт, поэт…

– Я – Повелитель ос. Но это только тебе и по секрету. Никому не рассказывай, ладно? Просто – Повелитель ос.

И когда она, наконец, улыбается, я вижу – Бусинку.

Настоящую.

…Сначала я проводил ее до метро. Потом до ее остановки, до ее улицы и ее дома. И уже стоя у дверей ее квартиры, мы решили вернуться назад – она захотела посмотреть тот самый автомобиль-клумбу, а я… не возражал его показать. Мы приехали в сумерках, над машиной уже вовсю носились светлячки.

Все еще не переставая улыбаться и закрыв глаза, она сказала:

– Гляди-ка… Эти светлячки – они как бусинки. Даже с закрытыми глазами я вижу, как они дрожат и переливаются.

…Впервые в жизни я не решался дотронуться до женщины. Она мне казалась ребенком. Более того – совершенно дикое чувство – моим ребенком.

Потом я заварил чай, и мы пили его в саду. Она хрустела сухарями, беззаботно прихлебывала и болтала без умолку.

– Когда я шла к тебе, я ужасно боялась. А ты оказался такой… Не важничал и не воображал, и не строил из себя. Понимаешь, от страха я обычно совершенно наглею, и кажется, что я провоцирую и нарываюсь. Я хочу тебя кое о чем попросить, можно?

– Конечно, только давай, теперь я попробую угадать. Ты хотела, чтобы я почитал, верно?

И я – читал. Долго. Она сидела, обняв колени, иногда вышептывая вслед за мной отдельные слова, строчки, строфы, впитывая ритм и звук, и все. Она умела слушать.

…Ночь все–таки настала. И обнимая ее – уже сонную, голую, шелковую и вдруг ужасно родную, я шепнул ей в волосы:

– Ты будешь моей бусинкой, ладно?

Она кивнула, засыпая, и мне вдруг показалось, что жить – не такое уж бессмысленное занятие.

– Ты – смешной…

Заснули вместе просто мужчина и женщина, а проснулись…

Мы не знали друг о друге ничего, ни привычек, ни пристрастий, ни прошлого, и даже не собирались задумываться о будущем, но – расцепить руки, отвести глаза, просто отстраниться казалось абсолютно невозможным.

Я сказал ей, что со мной такое впервые.

В ответ она бросила, смеясь:

– Привыкай.

Проделась в мою футболку и убежала в сад.

На завтрак мы пили кофе с малиной, крыжовником и ее особым запахом. И я почему-то совсем не удивился, что счастье, оказывается, пахнет ею – Бусинкой.

Бинго был на ее стороне всегда и во всем. Он просто ложился у ее ног и смотрел на меня так... Бусинка стала и его божеством тоже.

Произошло это как-то сразу: оказавшись у нас дома, он стал изо всех сил делать вид, что несчастней его нет существа на свете. Мы его вымыли, вытерли и накормили, но этого ему, очевидно, показалось мало. Он лежал, положив голову на лапы, и время от времени громко вздыхал и поскуливал. Глаза его следили за нами неотрывно. Бусинка время от времени почесывала ему за ухом, гладила или просто брала на руки и целовала в морду, давая понять, что все неприятности позади, теперь у него есть еда, крыша над головой, а еще она – Бусинка. Поэтому, когда она было засобиралась уходить, он сначала поднял голову, потом сел, посмотрел на нее и сказал:

– Куда же ты? А я?

И она осталась.

Та осень была сумасшедшей. Снег никак не хотел выпадать, а может быть, он просто таял высоко-высоко над землей, и из него получался беспросветный, тягучий дождь.

Она была – Бусинкой, и что было с этим было поделать. Уходила, приходила, я не знал заранее, когда увижу ее снова. Единственным верным признаком ее появления был Бинго. Уже за час он усаживался напротив двери и застывал, а вслед за ним застывал и я.

Ко мне он относился довольно снисходительно, думаю, я был для него кем-то вроде дворецкого или домохранителя при Бусинке. Но было и то, что нас объединяло, – нас обоим остро не хватало ее.

Когда она приезжала, я не мог писать.

Когда ее не было, я сходил с ума.

Поначалу она пыталась уговорить меня жить вместе.

– Ты не понимаешь, – говорила она, – Такого ведь не бывает. Нам удалось дотронуться друг до друга не только глазами, руками, губами. У нас вышло дотронуться – жизнями. Вспомни, как мы проснулись тогда,  в первое утро, и это длится до сих пор, каждый раз, каждый день, прожитый нами вместе. Мы открыли для себя рай на земле, и даже не надо умирать, просто быть рядом, и все. 

– Да. Но ты забываешь, ведь я – Повелитель ос.

– И что? Что из того?

– Понимаешь, рай – такое место… Там мои осы будут сыты. У них все будет, цветочный и – какой там еще – нектар. Им не нужно будет его собирать, перелетать с цветка на цветок, кружить, жужжать, умываться росой. Им ничего не будет нужно. А значит, и они тоже никому не будут нужны. И что же тогда остается мне? Писать стихи, это ведь не на работу ходить. Каждый день – к девяти...

…Она все понимала, моя девочка. Только вздыхала и снова исчезала в свою обычную и такую далекую от меня жизнь. Зато – возвращались стихи. Их было столько, что Бусинка как–то сказала:

– Потомки назовут эту нашу осень – Болдинской.

– Потомки?

– Да. Ты и сам не понимаешь, какие стихи ты пишешь. Ты – поэт, милый мой. Это объясняет все, даже то, что объяснить невозможно. И прощает – тоже…

– Не надо ничего объяснять. И прощать – тоже. Не надо. Просто – будь…

 

Однажды она появилась только через месяц. Загоревшая и веселая, чуть-чуть чужая.. Бинго от счастья описался. А она бросилась мне на шею.

– Я ужасно скучала! По тебе, по твоим осам...

– Ты – моя Бусинка. Наконец-то...

Страсть может иссякнуть, нежность – никогда.

Я водил губами по ее коже и изо всех сил старался не думать. Ни о чем. И вдруг сказал:

– Не уходи больше, а? Совсем. Черт с ними, с осами. Ну, зачем они мне? Зачем они мне – без тебя?

Все-таки она перехитрила меня – снова.

 

… С тех пор я не написал ни строчки. Повелевать было некем, разве что – Бусинкой. Но скажите, как можно повелевать ветром? И – зачем?

Как-то за завтраком, держа в  руке чашку с кофе, она замерла на секунду, подняла на меня глаза и сказала:

– Знаешь, по-моему, ты ужасно похож на Маяковского. Такой же беззащитный…

Она меня – жалела.

Труднее всего понять, что счастье кончилось. Особенно – если оно еще длится.

Однажды ночью, еще не придя в себя, еще тяжело дыша, она проговорила:

– Я поняла, что такое твои стихи. Почему они ушли и когда вернутся.

– Расскажи. Может, я соглашусь...

– Это выходит твоя любовь и твоя тоска. Когда уже нет сил удержать их внутри. А сейчас...

– А сейчас...

– Любовь забрала я.

– А тоска?

– А тоска осталась. Но твои осы – они прилетят обратно.

– Когда?

Она поворачивает ко мне свое лицо и говорит – одними губами:

– Поцелуй меня...

 

В день рождения я подарил ей ожерелье черного жемчуга.

Она долго стояла перед зеркалом, трогала его, потом произнесла – почти неслышно:

– Бусики для Бусинки… – и заплакала.

 

Зима уходила мучительно, как и Бусинка.

Она собирала свои вещи, а мы с Бинго молчали. Это было недолго.

– А что с ним? – я кивнул на Бинго. – Он же без тебя не сможет. Его божество – ты…

– Да, я знаю. – Она взяла поводок и присела. – Иди сюда. Иди сюда, малыш…

Они ушли вместе – Бинго и Бусинка, и я не смотрел им вслед.

Она позвонила дней через десять.

– Понимаешь, – сказала она, – он ничего не ест. Бинго ничего не ест – вообще. И почти не пьет. Я не знаю, что делать. Мне кажется, он скучает, тоскует по тебе. Что, если я его привезу?

... Я не взял его на поводок. Он мог побежать за ней, он видел, как она уходила. Он не побежал.

Собачьей еды у меня не было. Я размочил в бульоне немного сухарей, размял, положил в его миску, поставил – он даже не посмотрел в ее сторону.  

А ночью вернулись осы. Не помню, как я оказался у компьютера. Я быстро писал, зная, уже зная, что вот оно – первое стихотворение моей новой книги.

Это пришел «Повелитель ос».

 

Было так хорошо, что в отчаянье врос

По макушку. Прощенья не чая,

Назначаю себя Повелителем ос,

Утешителем слез назначаю.

Не тревожу – прости. Не шепчу: – Позабудь.

Все проходит – и страсть, и истома.

Осы высосут сердце, захлопнется грудь –

Вот теперь ты не вырвешься. Дома.

 

...Я оторвался от экрана и клавиатуры лишь под утро. Было тихо – птицы еще спали. Небо словно залили серым молоком.

– Ну вот, малыш, – сказал я, потянувшись. – Видишь, они вернулись, они жужжат, они живы. Ну, скажи мне что-нибудь. Ты же умеешь, я знаю.

Я повернулся вместе с креслом и посмотрел на него.

Бинго по-прежнему лежал на своей подстилке.

И не дышал. 

К списку номеров журнала «Литературный Иерусалим» | К содержанию номера