АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Александр Блинов

Золотая рыбка










ДОМЕНИКО ЧЕЛОВЕК-ЛОДКА




- Только недолго, – он  а высунулась из машины. – Поцелуй меня...


Он   отстранился:


– Жарко… Я купаться.


– Ту ты гад… Ладно, ждём. Мы в баре Доменико, на Гарибальди. Тебе пиво брать?


Он   пожал плечами:


– Как хочешь…


Розовая  Ланче, зло визжа резиной, крутанулась  и исчезла на повороте за  терракотовой палациной с балкон  ом в голубых розариях...


Он    снял на ходу потасканные кроссовки и теперь шёл, смешно,  по-страусиному подкидывая колени по жалящему жаром песку пляжа, и  остолбенело замер у прибоя.


Желание купаться сразу пропало: бескон  ечный шевелящийся жгут коричневых ядовитых медуз Glosiuz Parmanlicus тянулся вдоль прибоя от марины Нижней Никотеры до порта Джоа Тауэра.


Он   шёл вдоль кромки воды и разглядывал копошащихся тварей.


Время  от времени то одну, то другую медузу, выбрасывало под самые  его ноги  на песок, и тогда он   брезгливо отпрыгивал, поддевал тростниковой  палкой гадину и закидывал медузу обратно в море.


Медузы  всегда вызывали в нём ужас и почитание – единовременно. В них было  что-то библейское, как возмездие: судный день или огненный дождь.


Его  не единожды жалили эти твари: адская боль, точно к телу с шипением  приложили кусок раскалённого металла, местное он  емение, потом долго  незаживающая рана и, как память, рубец на всю жизнь.


Он   оглянулся, подобрал красный пластиковый стул, лежащий с прошлого сезон   а вместе со сломанными шезлон  гами, зон  тами и прочим хламом между  шлюпками, и сел.


И теперь разглядывал, словно впервые увидел, эти огромные, ребристые синие тела:


 


одни лодки, стоящие на киле, были накрыты сверху полотнищами выленявшего брезента;


другие, как Ноев Ковчег, облюбовала стая бродячих собак;


третьи, заваленные снастями, стали гнездовьем бесчисленных семейств чаек;


четвёртые, как баркас рядом, лежали вверх брюхом.


 


«Как должно быть под ней прохладно покойно и надёжно», – подумал он.


Всплыло  щемящее, из детства… ребёнком он   забирался под кровать и замирал,  боясь пошевелиться и быть обнаруженным. Мимо семенили ноги: он    вслушивался в обрывки фраз, не пон  имая их смысла, голоса. Его  окликали… Он   не мог отвечать, потому что все он  и были не по  настоящему, понарошку... И его тоже не было. И если бы он   откликнулся,  то всё бы сломалось и  исчезло: и он, и эта комнатка с большим фикусом у  окна и трёхлитровой банкой гриба под марлей на подоконнике и…


Безотчётно, до колик в животе,  ему захотелось оказаться под этой лодкой.


Он  встал, неожиданно для себя лег плашмя на песок и, извиваясь ящерицей,  словно повинуясь чужой воле, вполз под ближайший баркас: перья птиц,  обрывки газет, крабы,  ящерица очумело таращится на него…


Он  вдавился в песок и… замер.


Странное  ощущение точно парализовало его – темно, гулко и покойно: точно ты в  утробе и ещё не родился.  Звуки снаружи дон  осились невнятно и глухо,  словно из раковины, приставленной к уху.


Солнце  острыми лучиками било из под бортов, как в детстве, когда его  укладывали спать и гасили свет, но ещё оставалась эта спасительная щель,  из за неплотно прикрытой двери, сочащаяся светом и звуками голосов.


Тело одеревенело.


Время перестало существовать.


Сколько он   здесь?


Минуту?


Сутки?


Вполз неделю назад?


Свет под бортами тух и вновь наливался силой.


Потом ему почудились голоса, приглушённые звуки музыки, рыданья, несколько раз словно произнесли его имя…


Он прислушался: шум удаляющихся шагов… всё стихло.


Он  лежал, вжавшись животом во влажный песок, безразлично ощущая, как по  телу ползают крабы, капает вода с днища баркаса. Иногда крабы зло  пощипывали его: боли он   не чувствовал.


Потом он перестал ощущать тело.


Время  от времени он тыркался безразличным глазом в вещи разбросанные на  песке: рюкзак, жёлтые солнцезащитные очки, недопитую бутылку минералки.  Но связи между собой и этими предметами – не обнаруживал.


«…Надо  вылезти из-под этой чёртовой лодки…» – иногда тупо всплывало в памяти,  и… исчезало. (Для этого нужно  было поджать левую ногу, опереться на  локоть правой, просунуть голову под ту зловещую сверкающую щель… Это  казалось абсолютно  невозможно и глупо... Это как вылезти из  собственного нутра. Он   с удивлением рассматривал это маленькое,  ненужное, вжавшееся в песок человеческое тело. Так похожее, на за сохшую  личинку шелкопряда в совершенном белоснежном коконе. «И если кокон    потрясти у уха, то можно слышать, как личинка красиво и печально  звенит внутри…» – вспомнил он.  


Гул  набегающих волн, еле видные в щель  цветущие на склоне горы розовые  кусты олеандра, зеленеющие за ними рощи эвкалиптов… весь этот огромный  грохочущий прежний мир принадлежавший прежде тому человеку, теперь  ласково тёрся щекой о его  новую красивую голубую ребристую спину. 


Потом ему захотелось, чтобы его окоченевшее бездействием тело перевернули вверх лицом.


И тогда он   увидит своё Море, своё Синее Небо, своё  Палящее Солнце, свой  Ветер и своих Глупых Чаек.


В  его плечи больно, с хрустом, до упора вдвинут новые горящие солнцем  уключины-лопатки. – «Какие красивые…» –  рассматривает он    отполированную медь.


В его борта  вцепятся сильные руки. Его раскачают, проволокут с шелестом килем по  песку, и вот уже он   лежит синим брюхом в ладонях моря. Блаженно  покачивается и поскрипывает.


Четверо  мужчин в прорезиненных жёлтых робах переваливаются в него через борта.   Вдвигают в лопатки-уключины его длинные деревянные руки.


Руки с  красивыми синими крашеными ладонями и отполированными до блеска рукоятями. Они нравятся ему.


Ладони людей сжимают его руки. Он и делают гребок…


Его пронзает острая боль.


Он   делает первый вздох и беззвучно кричит от боли страха и счастья, как новорожденный на пуповине в руках акушерки.


Ещё гребок… 


Пуповина лопается.


Он Лодка.


– Джованни, у тебя Новая Лодка, – кричит с кормы Винченце. – Как зовут?


–  Ещё не знаю, - Джованни ставит рулём нос баркаса на Сицилию. – Вроде и  старая, но совсем другая… Эти лодки как люди. Вроде и те же, а всё время  разные. Но я уже люблю эту.


– Назови её Новый Доменико.


–  Спасибо, так и сделаю, – кричит Джованни и ласково гладит Его по  шершавому крашенному боку… – Это имя мне нравится. Мне кажется, я знал  человека с таким именем:  у него ещё были смешные жёлтые солнцезащитные  очки…


«Может и так, – думает он.  Деревянные руки бросают  его тело с волны на волну. - Но всё это так  ненадёжно...»  – его рёбра натужно гудят, как трубы органа.


Две бездон ные синевы над его головой и под килем полны жарким солнцем, злым солёным ветром, воплями чаек и пением  рыб.


Надо  Мной, в бездонной синеве покачивается его бесконечная божественная  сверкающая корма: вверх-вниз, словно взлетает на невидимые волны.


Я создан по образу и подобию Твоему.


Я вскидываю в небо счастливые вёсла.


Я Новый Доменико: Человек-Лодка.


В Мои бока приветливо тыркаются мордами большие сверкающие рыбы.


Смешно извиваются, что-то шепчут, оглаживают щупальцами ядовитые медузы. Некоторых я узнаю.


Медузы висят в зелёной холодной воде как бесчисленные коричневые, изумрудные, голубые  звёздочки в небе.


Так  похожие на те, что я вырезал в детстве из набора цветной бумаги взятыми  тайком у матери маленькими маникюрными ножничками и приклеивал на  заиндевевшее стекло нашей московской коммуналки по улице Яблочкова.  Чтобы потом рассматривать через зелёное безразличное стекло, как мир за  окном в этих волшебных звёздах, пронизанный бледным зимним солнцем,  покачивался, как в сказке: вверх- вниз, вверх- вниз…


Италия, Нижняя Никотера, февраль – ст. Должанская, сентябрь. 2014 год.


БУМАЖНЫЕ АНГЕЛЫ


Марсово поле.


Утро.


Ещё холодно.


Клушин отбегал и теперь, подцепив собаку на поводок, трусил по центральной аллее на выход, к Лебяжьей канавке.


Солнце  выкатилось из-за крыш линейки домов вдоль набережной Фонтанки,  подпрыгнуло, и жадным жарким языком стало слизывать с газонов иней, как  ребёнок эскимо с палочки.


Трава парила.


Душа Клушина парила.


Чёрные вывороченные ветви столетних кустов сирени капали подтаявшим льдом и, казалось, блаженно шевелятся и томно подрагивают.


Душа Клушина томно подрагивала.


Облака  тащило со стороны Невы неухоженными грязными серыми баранами. Бараны  грызли белыми ртами пустой питерский воздух, блеяли и беспомощно  волочились костяными копытцами по гудкой жести крыш, ветвям, неулыбчивым  лицам прохожих.


Душа Клушина ёжилась.


Собака,  всласть намотавшись, нехотя волоклась рядом с Клушиным: вывалившийся  красной тряпкой язык, ошалелые глаза в кучу, клубы пара изо рта…


–  Эй, «умора», –  Клушин наклонился и ласково потрепал пса по загривку: –  Что, гадская собака, хорошо? – Пёс счастливо шлёпнул по лицу Клушина  мокрым горячим языком.


 – Фу… –  Клушин не зло отпихнул морду суки. –  Эти мне собачьи нежности… Всё-таки  Марсово поле: скорбь, мемориал; да  поди и нажралась дряни в кустах…


Сортиров на Марсовом отродясь не было.


Вдруг, словно кто окликнул, собака дёрнула  в сторону и, дотащив Клушина до куста сирени, замерла. 


Клушин огляделся: вокруг сирени трава была усыпана крохотными бело-розовыми цветками.


–  Чтоб подснежники на этой помойке росли?.. – засомневался Клушин и сел  на корточки: сотни малюсеньких бумажных ангелов лежали  на траве. И там,  и там…


Клушин недоверчиво поднял  одного, повертел перед носом: с одной стороны ангел был серебристый, как  фольга от конфетной обёртки, с другой – матовый и белый. Ангел Клушину  нравился. Примерно он  их себе так и представлял: белый и сверкающий –   правда, побольше.


– А может, сейчас и такие… – засомневался Клушин. – Похоже через трафарет давили, все как под копирку – ровненькие…


–  Может, кто ими из хлопушки как конфетти выстрелил?  – он   зачерпнул   ангелов ладонью и сунул собаке под нос. – Откуда они? След!


…Собака  слизнула несколько ангелов, и теперь ангелы весело трепыхались на её  красном языке, как белые наросты на красной шляпке мухоморе. Клушину это  понравилось.


– Фу, – Клушин счистил  бумажки с языка собаки. Тащиться – тащись, но не жрать. Тут всё, блин,  ядовитое! Город! Потом на ветеринара не наработаешься. Плюнь!


Собака залаяла,   села по щенячьи на задницу и, задрав морду в бесцветное городское небо, дурно  завыла.


–  Чего это… – растерялся Клушин и тоже задрал голову: солнце уже  выкарабкалось из-за шпиля Павловского собора и, выпрастав тысячи жёлтых  пальцев, гладило ими ещё клейкие робкие листочки малолетки, ерошистую  грязную серо-зелёную спину каналов, облупленные городские фасады, окна,  пощипывало лица прохожих, и вдруг, разом, эти ловкие пальчики начинали  перещёлкивать, как цыганка кастаньетами, и воздух наполнился тёплой  жёлтой пыльцой: – Чего это я, –  Клушин мотнул головой. – Весна…


Собаки не было.


–  Жара, Жара, – (так по недоразумению назвали собаку), приставив руки  рупором, крутясь волчком во все стороны, оглашенно орал Клушин. –  Ко  мне, гадина, ко мне… Из-за кустов сирени нехотя, вальяжной походкой  вывалилась его сука и чинно, как барыня в кресла, опустилась посреди  розовой поляны с ангелами на задницу.


–  Фу! – Клушин потянул носом: от собаки реально разило. (Эту охотничью  привычку валяться в дерьме у легавых, отбивая свой запах у зверя, Клушин  не разделял и даже стеснялся. Хотя и уважал, как естественно  целесообразное.)


«И чего теперь? –  думал Клушин. – Вонять с ней мимо Летнего сада, потом через Фонтанку,  потом через  Пантелеймоновский, потом по всей Пестеля аж до Моховой? В  туристический, блин, сезон мимо всяких там фифочек? Вот стыдоба!»


Собака вздохнула и вальяжно разлеглась в ангелах.


И тут Клушин смотрит на этих чёртовых ангелов и понимает, что до дури хочет в них изваляться, ну просто до дури.


Завалиться в ангелов, как в детстве в сугроб, закрыть глаза и замереть.


И  ещё тыркается в голове у Клушина: «Не просто так сука-то моя в дерьме  валяется, запах свой отбивает, а  может, и я через это,  обвалявшись в  «беленьких», «запах своей земной жизни вымараю… Дерьмо из себя источу… –  вот так умно рассудил Клушин. –  Другой стану, новый… белый нафиг и  сверкающий…    


Клушин воровато  огляделся, бодро лёг на спину и стал елозить по мокрой зассаной траве  газона.  Собака ошалело таращилась на хозяина, потом стала подвывать.


Поелозив,  Клушин замер с раскинутыми руками и лежал некоторое время неподвижно:  представлял, как ангелы присасываются к  нему и отваливаются потом в  траву разбухшими пиявками, полные Клушинской дурной чумной жизнью… В  голове всплыла его бабка по матери, Полина. В детстве Клушин сачком в  пруду их огорода вылавливал бабке пиявок в майонезную баночку, и та  прикладывала жирных червячков к своей пояснице. От радикулита. И потом  от пиявок оставались маленькие алые кровоподтеки… Клушин задрал майку,  оглядел бледное с зимы пустое вялое тело – «Идиот» – опустил майку. –  «Совсем спятил…»  Собака подванивала реально и выла…


– Да заткнись ты! – Клушин сел.


Было холодно. Промокший спортивный костюм гадко подлипал к телу. Собака тревожно смотрела на Клушина, как не узнавала…


«Похоже действует, – оторопело подумал Клушин и нервно обшлепал себя руками. – Сука прежнего меня не чует…»


В  жёлтых глазах собаки на Клушина растерянно пялились два типа в  кружочках конфетти, как на утро повядший салат оливье после Нового года.


–  Да Викуся, не плачь, зая, просто  дяденька с собачкой гуляет… –  Послышалось сзади. Мимо, из-за спины Клушина, нарочито громко  переговариваясь, прошмыгнули две мамаши с колясками, одна обернулась.


– А может и пьяный, а, Надь?


–  Да больной, Нин, – кивнула на Клушина толстуха… Тут моя мать из Ростова  погостить сподобилась, так и недели не прожила:  «У вас тут, доча, –  говорит, –  все или больные или психи …Как и твой муженёк интеллигент  засеря. А ещё культурная столица!» – и уехала. Прикинь. Вер, ну пошли  блин  быстрее, а то этот, в конфетти, того и гляди вскочит… 


Клушину стало неловко и ужасно всё глупо.


–  Уйди, – отмахнулся он   от собаки, жалостливо вылизывающей  его лицо  жарким шершавым языком, – ведь только что дрянь под кустами ела, гадина  такая…


Собака жалостливо завыла…


«Всё  таки признала…» – Клушин встал, подхватил поводок, и парочка пошла  к  выходу: коричневая легавая и рядом мужчина в мокром  тренировочном  костюме с подлипшими к  спине фигурками ангелов.


Прохожие не оглядывались.


«И  верно, тут психов больше, чем листьев на деревьях. Кому интересен мужик  в ангелах», –  Клушин, перегнувшись через решётку Пантелеймоновского,  выждал, когда  из-под моста воровато высунет тупую морду речной  трамвайчик, тщательно прицелился и плюнул в толстуху на алой палубе в  маленькой розовой шляпке, попал и пошёл дальше, волоча за собой понурую  собаку.


Солнце припекало.


Собака смердела.


Спина подсыхала.


И  ангелы тихо отваливались сами собой один за другим, оставляя еле  заметный белый след на асфальте у них за спиной и маленькие  лиловые  пятнышки на белой футболке Клушина.


Парочка  ещё какое-то время тупо вихлялась среди прохожих по Пестеля, пока у  перехода через Соляной не пропала из виду окончательно.


Хотя  с известного ракурса могло показаться, что парочка (длинный мужчина и  коричневая собака) стала лениво набирать высоту и медленно, слегка  заваливаясь к Неве влево, пошла в пустое грязное городское небо,  оставляя за собой еле заметный белый след, как самолёт конденсат  выхлопных газов в разрежённых холодных слоях атмосферы.


И только чумные больные городские голуби пытливо вдалбливали белые силуэты костяными клювами в грязный асфальт.


Тупо.


Снова и снова.


 


ЗОЛОТАЯ  РЫБКА




Бегу  по Пантелеймоновскому мосту через Фонтанку, гляжу, вдоль набережной  мужчина, вроде знакомый, туда-сюда с запрокинутым лицом ходит. С  удочкой. Вспомнил: я его ещё третьего дня заприметил: дождь, ветер,  а  этот ловит. Ещё подумал: «Этот точно по такой погоде какую-нибудь хрень  подцепит…»


Бегу обратно с Марсового – этот с удочкой так и мотается. Как неприкаянный.


Остановился на светофоре, а он   в меня глазом вцепился и орёт сквозь ветер.


– Извините, – говорит. –  Позвольте, сударь, Вас задержать.


Из питерских интеллигентов похоже.


Я кивнул,  дескать непротив. Сам стою, ногами перебираю, чтобы не выстудиться.


Этот подходит и слёта:


– Простите, что беспокою. Лицо у Вас располагающее, а у меня горе. Я тут Рыбу мутанта поймал. Во вторник. Говорящую.


Молчу. Это же Питер. Тут городских сумасшедших больше, чем деревьев.


–  И знаете, Рыбина большая, крупная, килограмм на семь, отродясь тут  такие не водились. Только крючок из губы выдернул, а она как понесёт…  Сначала тарабарщину на неизвестных мне языках, потом на чисто  русском, с  непристойностями. Я даже хотел её обратно в Фонтанку выбросить, а она  как к рукам подлипла и говорит:


–  Дурак ты, Василий Петрович, а про три желания, гондон   штопанный,  позабыл? Только попробуй выбрось! Я же Судьба твоя, м…ак! И как понесла  мне про всю мою жизнь непутёвую сызмальства, до сего дня… Как под  копирку… Я и оторопел.


Он полез в обшмыганный карман пальтишка, выудил плоскую флягу дешёвого три звезды, свинтил крышечку, протянул мне:


– Будете?


– Нет, – я отрицательно мотнул головой.


– Как знаете, - он   отхлебнул.


– Замёрзли поди, - он   участливо покачал головой, снова отхлебнул и сунул флягу в карман.


Стою, ногами перебираю, чувствую себя полным идиотом. И вроде как и уйти надо, а не ухожу…


–  Короче, - продолжает «рыбак», – приволок Рыбину домой, я в двадцать  третьем по Пестеля, сорок третья квартира на последнем, справа от лифта.  В коммуналке живу. Налил, значит, в таз воды, рыбину в таз и на стол.  Сел. Сижу. Смотрю. По телевизору как раз «Менты» шли. Смотрите?


– Нет, – мотнул я головой.


–  Ну да, на любителя. А Рыба мне:  чего расселся зараза. В Дикси беги.  Мне пятилитровку питьевой воды, а то я в этом дерьме из-под крана к утру  сдохну, три балтики-07 и банку шпрот прибалтийских. И всё мне в таз…  Записать, или запомнишь, идиот.


– А желания, – я её спрашиваю.


– А желания заслужить надо, козёл. Понятно я излагаю, – а сама мне в лицо наглой своей рыбьей мордой лыбится.


–  Короче принёс… Эта шпроты смела, пиво выхлестала и прыг мне на грудь:  «Называй меня – моя килечка, –  а у самого руки трясутся, –  а я тебя  буду – мой дельфинчик», –  и в постель завалила… Скользкая гадина, жуть…   – он   полез в карман, достал трясущимися руками пачку сигарет, нервно  раскурил...


– Короче, сидим утром,  как люди, я кофе заварил, эта в Люсином халатике, Люся моя гражданская  жена, ну, я к ней опять с разговорами про три желания.


А она мне:


–  Сначала обвенчаемся по-людски, а пока нет охоты у меня, красивой  молодой рыбы,  тебе, старый козёл, желания исполнять… И видишь, животик  какой у меня. – За ночь её реально раздуло. – Обрюхатил ты меня,  проказник. И ещё:  если хоть раз на  Фонтанке с удочкой увижу, то тебе  твой спиннинг –  точно оторву, так и знай.


– Короче, на утро обвенчались, – он   кивнул на купола: батюшке пришлось приплатить…


Через  день Люся моя от матери из Воронежа вернулась, а  эта её с лестницы и  спустила. А к вечеру того же дня Рыбина моя и родила. Я не гад, и  мальков на своей площади и прописал. Да и Рыбине не откажешь.  Скользкая-скользкая, а законная супруга перед людьми и Богом.


– Да как же так, – растерялся я, – всё у вас по-быстрому-то… в три дня уложились…


–  Ну да, по-быстрому, – вздохнул интеллигент, – достал флягу и, свинтив  крышечку, сделал большой глоток.  – Будете, – протянул мне. Я мотнул  головой.  – Как хотите.


– Короче,  жизнь такая: родился, дефис, умер. Всё по-быстрому. Так на всех  памятниках и написано. Сходите, гляньте. Вон хоть и на Литераторские  мостки. Тут рядом: до Невского на трёшке, а там до Алексанлра Невской  лавре на десяточке.


– А Вы что же такой… непротивленец? Прямо толстовец какой-то.


– А что я могу? – Тип нервно отщёлкнул окурок в Фонтанку: – Сызмальства Судьба мной, да бабы крутили, как хотели…


Он,    неожиданно вскинув элегантно, по балетному вверх руку, отбросил в  сторону ножку с вытянутым носком и стал крутить фуэте. Одно за другим.  Одно за другим.


«Нифига себе  Кшесинская…» – думал я, одновременно краем глаза рассматривая застывшее  под Пантелеймоновским мостом серое огромное тело рыбы. Рыбина тяжело  завалилась на бок и теперь пялилась на меня, тяжко вращая мутным рыбьим  глазом.


Я наклонился над парапетом  моста, вглядываясь в тяжёлую свинцовую воду. «Показалось или впрямь», –   Нечто такое, с чем невозможно и совладать, манило и отталкивало меня  единовременно. Вселяло библейский восторг и ужас. Разом.


–  Пока, пока…  – тип с удочкой запахнулся пальто и пошёл вдоль набережной  Фонтанки к Неве. Пройдя несколько шагов остановился, достал бутылку,  вскинул голову, допил и ловко отшвырнул флягу в воду. Огромное серое  тело метнулось из-под моста,  схватило налету пузырь и, без всплеска,  бесшумно ушло под воду.


«Похоже моя», – тоскливо  подумал я.


Дождался зелёного и побежал через дорогу в сторону Соляного. К дому.


СПБ, 2011 год, сентябрь.










К списку номеров журнала «РУССКАЯ ЖИЗНЬ» | К содержанию номера