АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Вадим Богданов

Современная уфимская поэзия. Взросление поэзии. О Максиме Васильеве

Любопытно наблюдать за взрослением человека: как он делает первые шаги,  как осваивается в огромном мире, как набирает знания и мастерство.  Интересно следить, как растёт его уверенность в собственных силах, как  он, наконец, учится владеть и управлять окружающими предметами и самим  собой.  
Не менее интересно наблюдать за развитием поэтического мастерства.
Взросление поэзии, взросление поэта – именно с этой точки зрения я хотел  бы рассмотреть творчество молодого уфимского стихотворца Максима  Васильева.
Для большей наглядности я расставлю стихи Максима в хронологическом  порядке: но не в том, в каком они писались, а согласно периодам  поэтической жизни, которые эти стихи представляют.
Итак, Детство.
Стихотворение «Граф»:


Граф допивает вино,
Ужин свой доедает.
Бросает томик давно
Ушедших былых преданий.
Он спокоен и собран,
Слуге приказал не тревожить.
Дверь заперта на засовы.
Неужели такое возможно?
Он знает, на улицах бунт –
Безумная чернь на улице.
Наверное, это абсурд,
Но граф уже не волнуется.
Жена умерла давно.
Умер давно и сын.
За них не колотит озноб,
Они созерцают с картин.
Градом ревет толпа
В стадном, злом исступлении.
Теперь он точно пропал,
Уже не терзают сомнения.
На свете достаточно прожил
Так, что успел смириться.
И он ушел, как положено.
Пронзил комнату выстрел.


Да, здесь все родом из детства: и очевидные рифмы «сын – картин»,  «исступлении – сомнения», и тавтология – «давно ушедших, былых  преданий», и неловкое «градом ревет толпа» (имеется в виду реактивная  установка «Град»?), и конечно супердраматический выстрел, пронзивший  сердце читателя (напоминающий что-то вроде «графиня изменившимся лицом  бежит пруду»).  
Но детство рано или поздно заканчивается и «поэтическому подростку» хочется уже чего-то серьезного. И мы видим «Два слова»:


Море неба затянуто белой пылью.
Кто-то греб, кто нет, только все мы плыли.
Кто-то красками реальности сказку раскрасил былью,  
Многие просто сгорели, другие остыли.
И порою, кажется, кризис среднего возраста  
Настигает уже в двадцать лет нас всех.
Впереди еще старость, лекарства и проседи.
Нам уже не так стремно молиться Господу.
В голове пульсирует слово «должен»,
Телефон вынимаю, как меч из ножен.
Только каждый звонок отложен на «позже».
Как бы мысли свои крепко взять за вожжи?
Я всегда любил мать, но с годами понял отца.
Каким бы цветом души не выкрасить стяг,  
Я живу и дохну, пока рифмуются,  
Два слова во мне: «веселиться и виселица».


Правда, о чем-то действительно «взрослом» здесь говорить еще рано – уже  на третьей строчке мы спотыкаемся о несогласованность: «Кто-то красками  реальности сказку раскрасил былью» (то есть не совсем понятно, чем  раскрасил – «красками» или «былью»). Смысл этого выражения  прочитывается, видимо, аналогично такому: «Кто-то красками раскрасил  холст кистью». Легкую улыбку вызывает по-подростковому трагическое  восприятие жизни: «кажется, кризис среднего возраста / Настигает уже в  двадцать лет нас всех. Впереди еще старость, лекарства и проседи». И  тому подобное…
Но автор и лирический герой уже явно на пороге чего-то зрелого. «Телефон  вынимаю, как меч из ножен», «Я всегда любил мать, но с годами понял  отца» – отличные взрослые строки. Что-то в этом начинает проглядывать!  Но, к сожалению, «веселиться и виселица» явно ассоциируется с детским  анекдотом о фашистах. Хорошо, что автору хватило вкуса не рассказывать  анекдот до конца.
Ну что же, детство и отрочество – пора проб, дерзаний, разбивания носов и царапания о колючих критиков.  
Посмотрим, что у нас происходит в Юности.
Здесь, как и положено, резкий эмоциональный кризис, пик поэтического  напряжения. Основная тема подборки отражена особенно ярко. И совершенно  определенно более мастеровито.
Главный мотив следующей группы стихов – деструктивное взросление: автор  (а вернее, лирический герой Максима Васильева) понимает его как смерть,  за которой нет, и не предвидится новой жизни. В этой смерти нет ничего  от обряда инициации: когда человек умирает в одном качестве и  возрождается в ином, более высоком. Автор не верит, что переход будет на  пользу его герою. И герой не принимает, отрицает, отторгает мир  «взрослых», с которыми он страшится соотнести самого себя.
Появляются очень сочные стихи, такие как: «Уберечь», «Гаснет», «Поколение».


Уберечь


Из великих детей вырастают обычные взрослые,  
По пути потеряв свой особенный детский взгляд.
Доброта и наивность сменяются чаще злостью,  
Взрослой злостью, которой, по правде, никто не рад.


Надо врать, надо быть как стена из холодного камня,  
А чуть позже забыть предстоит свое мнение личное,  
Запереть свою дверь на замок и захлопнуть все ставни.
Быть всегда начеку, отдыхать на бегу, безуспешно копить на величие,


Уберечь драгоценную душу, пропахшую возрастом пресным,  
От таких же, как ты, бывших добрых и милых детей,
Сохранить свою клетку, отчетливо знать свое место  
И в толпе проходящих все чаще не видеть людей.

Гаснет


Всегда найдется ворох глупых вопросов.
И самооправданий странных череда.
Проснись!
Вот стоишь ты – взрослый, и вот твой карниз – Осень.
И с карниза шагнуть не беда,
Ввысь.
Ты любил размышлять, оказалось все просто.
Запечатай дверь этим вечером поздним,
Закатай в трехлитровую банку тоску –
На зиму.
Чтоб потом ей закусывать грустные басни.
Не бойся,
Ведь всегда будет, что приставить к виску,  
Гаснет – Твой очаг под дождем из пустых удовольствий.

Поколение


Сонными кухнями крещены,
Братьями пьяными рощены.
Дома оставлены вещи.
Бог знает, где наша вотчина.
Черт знает, где наша праведность,
Право дано этим временем.
Вроде бы, прожили малость мы,
Но со своим поколением.
Наши скрижали источены
Мыслями, знаками, фразами.
Но Бог знает, где наша вотчина,
И черт знает, где наша праведность.


В этих стихотворениях Максим Васильев, судя по применяемым им  поэтическим средствам и отражаемым чувствам и мыслям, уже явно  поднимается над детской непосредственностью.
Пробежимся по строчкам и проревизируем ассортимент поэтических инструментов автора.
Яркие образы: «Вот стоишь ты – взрослый, и вот твой карниз – Осень», «пресный возраст», «Закатай в трехлитровую банку тоску».
Почти афористические емкие высказывания: «Из великих детей вырастают обычные взрослые», «безуспешно копить на величие».
Игра со стихотворными ритмами: стихи «Гаснет», «Поколение».
Выразительные перспективные рифмы: праведность – малость мы – фразами.
В итоге мы ясно видим, что в этом «возрасте» Максим Васильев поэтически и эмоционально значительно вырос.
Пробегусь по остальным вещам, которые можно отнести к категории «Юность».  
Основное, что бросилось мне в глаза, – переход автора к акмеистической  предметности стиха. Не скажу, хорошо это или плохо, но всегда нужно  помнить, что «предметность» – всего лишь прием один из прочих, ценный не  сам по себе, а только как совокупность мазков, призванных дать  дополнительный окрас стиху. Окрас, прежде всего, психологический,  эмоциональный, «приближающий» читателя к герою и автору.  
Чрезмерное же увлечение предметной акмеистикой выхолаживает эмоциональный фон, отталкивает читателя от автора.


* * *
Ты плывешь,
Разбодяженный, расторможенный.
Звездой путеводной сияет люстра.
Плывешь, на скрипучем диване лежа.
И не умещаешься в нем,
Словно в ложе Прокруста.
Ты читаешь состав с этикетки:
«Аромо-натуральные добавки».
И взгляд рядом сидящей кокетки
Подобен удавке.
Не покидает подлая мысль
О том, что круг
Вдруг взял и замкнулся в цикле.
Звон о том, что все не в порядке,
Громче разбитой посудной лавки.
Но я привык.
Да и все привыкли.
Приник щекой к потускневшим обоям,
Вспомнив, как ты за нас за обоих,
Решила не продолжать. Вывесив
В этой войне белый стяг.
А я не могу до сих пор вымыслить,
Где точка, в которой пошло все не так?


* * *
На дворе подыхает весенняя осень.
Не под иконами умер Есенин,
В Сан-Микеле уж сгнил Иосиф.
Я словно прикован к вам ко всем и
Не рад этому факту.
И неслышно бегут годы.
Если от горькой изжоги
С меня хватит; в стакан ложки соды,
То от себя никто не излечит.
Как быть с неприятием лжи о том, что душою вечен.
И такой грандиозный вопрос о том, в чем духа изъян,  
Сдвинет простая поломка очков на второй план.
А на первый выйдет отсутствие средств к потреблению средств.
И мельком мысль: зачем ношу в ухе из нержавейки крест.
В маршрутке воет о том, как хочет уехать, Лепс.
И так как не знаю получше в бесконечной вселенной мест,
Еду в ремонт очков, забывая о вечном и просто радуясь:
Я есть.


Давайте просто сравним. С одной стороны, универсально-банальные  «скрипучий диван», «сияющую люстру», не к месту помянутые  «аромо-натуральные добавки» (которые автор, видимо, посчитал находкой) и  прочие отстраненно-холодные, надуманные «вещизмы». А с другой –  по-человечески теплые: «из нержавейки крест», «поломка очков», «изжога» и  «ложка соды».
Не могу не сказать еще пару слов об упомянутом выше Бродском. У многих  молодых поэтов довольно часто виден сильный загиб (если не сказать  прогиб) в сторону этого, без сомнения, одаренного и много привнесшего в  русскую поэзию стихотворца (кое-что Бродский привнес и в поэзию Максима  Васильева, в частности те самые уже упомянутые мной «вещизмы»).  
Отрадно, что молодые поэты не чураются классиков, но, как написал сам же  Максим, – «уж сгнил Иосиф». Так может быть не стоит чрезмерно  увлекаться заимствованием, тем более что заимствование это во многом  чисто внешнее?
Да, Бродский – талант, но при этом он один из тех неоднозначных поэтов,  понимание творчества которых требует значительной подготовки и  кропотливой работы. Иначе можно легко повторить ошибки самого Бродского:  попасть в западню словостроительства и словонагромождения. Причем если  Бродский со своим багажом питерской акмеистической школы как-то с этим  справлялся, то у начинающих авторов подобный словопоток может легко  превратиться в словозасор.
Раз «уж сгнил Иосиф», то, наверное, не стоит бездумно обмазываться его не свежим стихом и строчить?
Это была шутка.
И в завершение.
Надеюсь, поэтические детство и юность Максима Васильева прошли и самый  главный поэтический период еще впереди. Это будет поэтическая Зрелость.  То, что она не заставит себя ждать у меня лично сомнений не вызывает,  потому что в нынешней поэзии Максима есть стихотворение, которое уже  претендует, если не на Зрелость, то на начало таковой.
Не откажу себе в удовольствии привести его полностью:


Закружиться бы вместе с листьями,
Зарядить и поднять, в воздух выстрелить.
Небо город накрыло куполом
И висит там над нами, глупыми.
Не пробить его, не подвинуть.
Я отдал бы себя половину,
Чтоб дождливая околесица
Простояла двенадцать месяцев.
Отчего-то именно осенью.
Начинаются страсти по космосу.

К списку номеров журнала «БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ» | К содержанию номера